Леонардо чувствовал сильный аромат кофе и сладковатый запах жареной баранины и риса, похожие на едва ощутимые благовония. Верблюды ревели, плевались и старались вырвать колышки, к которым были привязаны, но солдаты были начеку. Они поднялись навстречу своему калифу, обнажив мечи. В мгновение ока они повскакали на коней и верблюдов, рубя скимитарами воздух, — звук походил на шорох летящих стрел. Женщины в покрывалах выглядывали из чёрных шатров, любуясь забавами мужчин; шлюхи с окрашенными хной ладонями — те, что не носят покрывал, — выбежали на площадь, готовые отдать новой потехе свои тела, ещё измятые сном и не остывшие от прежних трудов: в лагере мамлюков были важные гости, три тысячи голаумов, солдат персидского царя Уссуна Кассано, повелителя Персии, вождя Аккойнлу — племени Белого Барана.
Гости тоже имели долю в припасах, слугах и женщинах; говорили, впрочем, что персидские женщины сражаются рядом с мужьями подобно амазонкам древности и, если верить рассказам, они куда яростнее мужчин.
Так что шлюхам приходилось быть поосторожнее.
В поросшей финиковыми пальмами долине стояли лагерем десять тысяч человек — включая парфян, грузин и татар, присягнувших на верность Уссуну Кассано.
Посреди всей этой суматохи стоял воин. Стоял, спокойно озираясь и уперев руки в бёдра, словно радуясь крикам всадников и свисту их мечей, мелькавших в нескольких дюймах над его головой. Серебряное кольцо с сердоликом блестело на мизинце его правой руки, отражая свет ближнего костра.
Он был выше всех, кого Леонардо доводилось видеть — по меньшей мере семи футов ростом; его серые, чуть раскосые глаза были полуприкрыты тяжёлыми веками. Он больше походил на рослого монгола, нежели царя Персии. Одет он был в дорогой алый шёлк, куртка простёгана так плотно, что стрела не смогла бы пробить её. На нём был зелёный тюрбан, ибо он тоже причислял себя к «шариф» — наследникам пророка; вооружён он был скимитаром и парой пистолетов. Его окружали конные телохранители — сёдла у них были меньше и легче, чем когда-либо видел Леонардо, стремена гораздо короче египетских. Но ездили верхом эти люди как никто — исключая, быть может, монголов. Они могли остановить коней в мгновение ока... этим и забавлялись они сейчас вокруг Уссуна Кассано. Может быть, таким и был Голиаф[112]? — спросил себя Леонардо.
Сидя на своих верблюдах, Сандро и Леонардо издалека наблюдали за этой сценой. Сандро сказал, что до него доходило много слухов о персидском царе и что конечно же этот великан не может быть никем иным, как Уссуном Кассано.
— Об Уссуне Кассано мне рассказывал сам Мехмед. Он и его сыновья завоевали Персию. Я своими глазами видел голову Зейналя, сына Уссуна Кассано, убитого в бою пешим солдатом. Великий Турок держит её в стеклянном сосуде. Её, должно быть, забальзамировали — выглядит она как живая. И глаза из раскрашенного стекла. Весьма реалистично.
Леонардо покачал головой.
— Я бы не стал рассказывать об этом вон тому великану.
— Я рассказал калифу. Уверен, он лучше знает, как использовать эти сведения... Однако Великий Турок может быть и воплощением цивилизованности. Я видел, как он щадил врагов. Победа над персами досталась ему нелегко. Они выиграли несколько битв и, перейдя Евфрат, устроили туркам резню. Но Уссуну Кассано хотелось ещё и унизить турок. — Сандро пожал плечами — излюбленный его жест. — Он загнал их в горы. Однако Мехмед и его сыновья перестроили войска и обратили персов в бегство. Послушать Мехмеда, так то была не просто резня, но полное унижение Уссуна Кассано, который бежал с поля битвы, как трус. — Сандро говорил тихо и по-итальянски, чтобы его не подслушали. — Мехмед утверждает, что потерял всего тысячу человек, но я слыхал, что счёт близок к четырнадцати тысячам.
— А каковы потери персов?
— Думаю, такие же. Потому-то мы и скакали всю ночь. Боюсь, Леонардо, время, когда мы сможем поспать хоть несколько часов, ещё далеко.
— Ты, кажется, разбираешься во всём этом лучше меня, Пузырёк.
— Будь здесь Никколо, он разобрался бы ещё быстрее. У египтян и персов общий враг. Им имеет смысл драться вместе.
— Но если Уссун Кассано пришёл сюда — значит, калиф в лучшем положении?
— Ага, и ты кое-чему научился у наших хозяев-язычников. Вот видишь, опыт — отец премудрости. — Сандро нервно хохотнул, словно смущённый сказанной банальностью, но Леонардо не слышал его. Он был вымотан до предела и заблудился в воспоминаниях, в грёзах о Джиневре и Симонетте, о Никколо и Айше. Сандро опешил и смолк.
112