Крики и свист мечей прекратились; верблюдов и коней снова привязали к колышкам; шлюхи нашли клиентов.
Всё пришло в движение: рабы разводили костры, солдаты ставили палатки, болтали, расхаживали повсюду и ссорились; блеяли овцы перед тем, как им перерезали горло — и за час с небольшим было приготовлено угощение на десять тысяч человек.
Два исходящих паром барашка лежали на большом блюде дымящегося риса с подливой — обычной еды бедуинов. Леонардо порядком проголодался; сидя на корточках, он запускал руку в горячую подливу, зачерпывал рис и мясо и отправлял в рот, не обращая внимания на излишек подливы, стекающий между пальцами. Калиф отрезал аппетитный кусок печени для Уссуна Кассано, что сидел между ним и Леонардо; а потом сделал то же самое для Леонардо, словно флорентиец был равен царям. Во время трапезы в чёрном шатре калифа все молчали — по обычаю; однако этот обычай был полной противоположностью обычаям Флоренции, и Леонардо чувствовал себя не в своей тарелке, сидя на корточках перед ароматной, приправленной луком массой риса, подливы и мяса. Еда была вкуснейшая, хотя и тяжёлая, и Леонардо чувствовал себя так, словно выпил, бутылку хорошо выдержанного красного вина. Конечно же всё это не предназначалось только калифу Уссуну Кассано, Леонардо и Куану. До офицеров калифа и других гостей, без сомнения, тоже дойдёт очередь.
Время от времени великан перс поглядывал на Леонардо и сразу отводил взгляд. В первый раз Леонардо кивнул ему, но от взгляда перса по спине его поползли мурашки. В этом взгляде была ничем не прикрытая ненависть. В те мгновения, когда их взгляды встречались, Леонардо чудилось, что его вскрывает раскалённый скальпель. Н.ечто подобное он испытывал, когда его обвиняли в содомии — и отец прожигал его взглядом.
Поев, Леонардо склонил голову и попросил у калифа разрешения удалиться; но тот сказал по-арабски:
— Не разделишь ли ты с нами кофе и трубку?
Леонардо куда охотнее навестил бы Америго и Сандро, потому что никак не мог пресытиться общением с ними. Одно их присутствие вызывало у него острую тоску по дому, по видам, запахам, звукам Флоренции, её холмам, вьющимся тропкам, рекам и мостам, мягкой и быстрой тосканской речи, вкусу знакомой еды и вина. Но он не мог отказаться от приглашения. Он последовал за калифом в западную часть шатра, где полог из козьей шерсти был поднят; на восточной стороне покровы задёрнули, чтобы укрыть внутренность шатра от солнечного жара. Длинный просторный шатёр напоминал тенистый павильон.
Калиф оттёр жирные руки песком, и Уссун Кассано, Куан и Леонардо сделали то же самое — персидский царь, однако, вытер пальцы о волосы и только сделал вид, что трёт их песком. Пока раб готовил кофе, все молчали, только из-за шпалер, отделявших гарем от остального шатра, доносился тихий смех калифовых жён. Когда кофе был подан, калиф взмахом руки велел рабу опустить полог и удалиться.
Они сидели кружком, курили трубки и маленькими глоточками цедили кофе, крепкий, как спирт.
— Так ты уверен, что этот kafir[113] убьёт моего сына? — тихо спросил Уссун Кассано у калифа, глянув на Леонардо.
Леонардо был так потрясён этим вопросом, что вздрогнул. Куан сжал его плечо, но Леонардо всё же не смог удержаться.
— Что он сказал?
Кайит Бей пожал плечами.
— Ты больше не понимаешь нашего языка?
— Почему он хочет, чтобы я убил его сына?
— Потому что тебе не гореть в геенне огненной, маэстро, — сказал калиф, словно Уссун Кассано вдруг онемел и сам не мог ответить, — и потому что это политическая необходимость... для нас и для тебя.
— Для меня?
— Думаю, смерть маэстро Боттичелли будет иметь определённые политические последствия. Разве он не посол Великолепного к Высокой Порте?
Холодок пополз по спине Леонардо, но он постарался сохранить спокойствие.
— Маэстро Боттичелли? Он друг Медичи и художник — ничего более. Зачем говорить о его смерти?
Калиф поднял руку, призывая к терпению, и кивнул Куану — тот вышел из шатра и через минуту возвратился вместе с Сандро, явно не подозревавшим об опасности. Он поклонился калифу и Уссуну Кассано и взглянул на еду, всё ещё горячую и ароматную.
— Куан, — сказал калиф, — перережь горло маэстро Боттичелли.
Куан уже обнажил скимитар и теперь прижал острое, как бритва, лезвие к горлу Сандро. Выступила кровь. Сандро остолбенел от ужаса и изумления.