— Сказав мне, что я опоздала, он страдал всякий раз, когда я подходила к нему. Меня, кстати, выставили из комнаты, потому что он начинал метаться и беспокоиться в моём присутствии, то и дело пытался встать, дотянуться до меня... Врач боялся, что он причинит мне вред. Но он продолжал звать меня даже тогда, когда я вышла из комнаты — как тогда, на вечеринке... Это кошмар, Леонардо. Но, признаться, мне стало спокойнее, когда Лоренцо попросил съездить за тобой.
— Ну, ещё бы, — сказал Леонардо.
— Тебе не надо возвращаться с нами в bottega Сандро, — сказал Никколо. — Это опасно.
— С чего бы это? — спросил Леонардо. — Её защитят.
— Если Сандро отравлен собственными фантазиями о Симонетте, он попытается извлечь её душу из её глаз.
— Вполне возможно, что Симонетте не стоит возвращаться к Сандро, но это — суеверная чушь.
— Мадонна, закрывал ли Сандро глаза, говоря с тобой?
— Почему ты... да, закрывал.
— А когда он был не в себе — глаза были открыты?
— Да, — сказала Симонетта. — Он смотрел так, будто хотел пожрать меня взглядом.
— И ты говорила, что он был в бешенстве и пытался вскочить с постели. Доктор Бернард из Гордона называет этот симптом «амбулаторной манией». Могу также предположить, что пульс у маэстро Сандро был неровным.
— Врач отметил, что да.
— Симптомами меланхолии являются нежелание есть, пить и спать, — сказал Никколо, не в силах сдержать юношеского тщеславного энтузиазма, — слабость всего тела, кроме глаз. Если маэстро Сандро не лечить, он сойдёт с ума и умрёт. Его великолепие был прав, призвав колдуна. Но, мадонна Симонетта, он закрывал глаза при виде вас, когда ещё был в рассудке, чтобы не заразить вас своим «внутренним огнём».
— Никко, это...
— Пожалуйста, маэстро, позволь мне договорить. Я знаю, ты не веришь во внутреннее пламя или в огненные лучи, что исходят из глаз, но я просто вспоминаю то, что узнал от мастера Тосканелли. Можно мне продолжать?
Леонардо кивнул и сел рядом с Симонеттой — она взяла его за руку. Мальчик достоин уважения. В менее тяжёлой ситуации напористость Никколо только порадовала бы Леонардо.
— Твой образ вошёл в его глаза — ив сердце; он столь же реален, как его мысли, и стал частью его pneuma[67], самой его души. Образ, призрак, отражение тебя; но он отравлен и ядовит.
— Как можно помочь ему?
— Если более мягкие методы ничего не дадут, то придётся применить бичевание и, возможно, чувственные наслаждения, такие, например, как соитие с несколькими женщинами. Если и это все не поможет, тогда...
Симонетта отвернулась.
— Что ж, я посмотрю, что можно сделать, — сказал Леонардо, обращаясь к Симонетте. — Но, кажется, Никко прав насчёт опасности, которая грозит тебе. Ты расстроена, так почему бы не отдохнуть здесь? Никколо присмотрит за тобой.
— Но... — Никколо был явно разочарован, что ему не удастся увидеть колдуна... к тому же он и вправду мог тревожиться о Сандро.
— Нет, Леонардо, я просто обязана сделать, что смогу, чтобы помочь ему, — сказала Симонетта. — Если я останусь здесь, то не буду чувствовать ничего, кроме вины. Я просто больна от тревоги за него — а теперь ещё больше, чем прежде.
Леонардо сурово глянул на Никколо — разволновал-таки Симонетту!
— Тогда ты подождёшь нас здесь, Никко, — сказал он.
— Но я просто обязан пойти! — возразил Никколо. — По крайней мере, я хоть что-то знаю о болезни; и потом, я беспокоюсь за маэстро Сандро. Что вы потеряете, если возьмёте меня с собой?
— Боюсь, как бы ты не нахватался там опасных взглядов... и не увидел то, чего видеть не стоит.
Никколо выразил нетерпение и недовольство — единственным звуком, который одновременно походил на кашель и рычание — и сказал:
— Но разве маэстро Тосканелли не говорил тебе, что я должен...
— Никко, довольно! Ты можешь пойти с нами... обещай только, что не будешь никому докучать.
— Обещаю.
Симонетта, хотя и расстроенная, слабо улыбнулась; но Леонардо уже отдалился от них, ушёл в свои мысли. Они шли по многолюдным улицам к Сандро — и лучи слабеющего солнца, казалось, высвечивали и провожали их.
Симонетта была права: bottega пропахла болезнью. Едва войдя, Леонардо почуял насыщенный едкий запах. Комнаты были темны, узкие ромбовидные окна закрыты плотными занавесками. Лишь дверь, что выходила на маленький задний дворик, была распахнута настежь, чтобы ядовитые флюиды вышли из дома.
Однако открывать для света все окна было сочтено опасным, дабы перенасыщенная душа больного не прельстилась светом и не улетела раньше положенного Богом времени.