— Если это правда, почему ты так говорила со мной после того, как голубь зажёг фейерверки у Дуомо?
Джиневру его слова явно уязвили.
— Да потому что я знала, что у мессера Николини везде свои шпионы! Разве не появился он, точно призрак, сразу после нашего разговора? Ты забыл, Леонардо? И неужели ты думаешь, что он не стремился всей душой услышать то, что я должна была тебе сказать?
— Ты могла бы дать мне знать... хоть как-то. Вместо того, чтобы мучить меня.
— Я не могла подвергать опасности мою семью. — Голос Джиневры дрожал, но тем не менее в нём звучал вызов; Леонардо представил, что она тосковала о нём так же сильно, как он о ней. — И когда я впервые попыталась послать тебе весточку, — продолжала она, — это оказалось попросту невозможно. Если бы не твой друг мадонна Симонетта, ума не приложу, что бы я смогла сделать.
— Я тоже люблю тебя, — сказал Леонардо.
— Я должна быть изображена с кольцом Луиджи ди Бернардо, — сказала она, и это означало, что её «контракт» с Николини скоро будет завершён в постели старика. Джиневра смотрела на него всё так же прямо — только сейчас, казалось Леонардо, с надеждой.
— И что же ты предлагаешь с этим сделать? — спросил Леонардо. Он тоже дрожал. Он хотел обнять её, но ноги точно приросли к полу, и слова этого пустого разговора отдавались эхом, точно их произносили в громадном пустынном чертоге.
— Я не могу выйти за него, — сказала она, имея в виду Николини, — если ты... по-прежнему хочешь меня. Я думала, что смогу... ради чести своей семьи.
Леонардо кивнул.
— Я сказала отцу, что, возможно, не сдержу своего слова мессеру Николини.
— И... что же он сказал?
— Он плакал, Леонардо. — Она говорила медленно, словно попросту перечисляла факты. Глаза её светились, наполненные слезами, которые ещё не пролились на щёки. — Но...
— Что?
— Он понимает, что не будет обесчещен публично. Он уже получил... приданое, которое не могут забрать, потому что тогда это будет бесчестие для мессера Николини. Теперь мы ничего не должны, и семья вне опасности; хотя, в сущности, мы сможем выплатить ему всё за два, может быть, три года. Но я всё же опозорила своего отца. Я подвела его, выставила лжецом и мошенником. — Слёзы наконец потекли из её глаз. — Я просто не смогла пройти через всё это. Я слишком эгоистична. Я не смогу быть с ним. — Она содрогнулась. — Он задушит меня, я умру, я...
— Так ты всё же хотела пойти до конца? — спросил Леонардо.
— Я не знаю, Леонардо. Вначале не хотела, потом хотела. Я думала, что должна сделать это для папы. Почему ты мучаешь меня? — спросила она с отчётливым гневом в сузившихся глазах.
— Потому что боюсь, — сознался он.
— Чего?
— Потерять тебя снова, ибо тогда я стану таким, как Сандро.
Джиневра обеспокоенно улыбнулась.
— Я, кажется, уже стала такой. Я думала, что, если умру от любовной меланхолии, по крайней мере, внутри меня навечно останется отражение твоей души.
— Что за глупости! — вздохнул Леонардо.
— Но мы и вправду образы друг друга! — настаивала Джиневра. — Когда мне снилось, как мы занимаемся любовью, я видела над нашими головами лик архангела Рафаэля. Он шептал, что исцелит нас, что при нашем сотворении мы были созданы в облике друг друга, и этот облик — его собственный.
— Но ведь он покровитель слепых, моя милая Джиневра, — с иронической улыбкой сказал Леонардо.
— Я дала обет ежедневно ставить свечку перед Santo Raphael, если...
— Если? — переспросил Леонардо и вдруг обнаружил, что стоит перед ней, а она испуганно смотрит на него снизу вверх.
— Если мы будем вместе... — прошептала она; и он опустился перед ней на колени, словно произносил собственный ex voto[83] ty46ty. Джиневра склонилась над ним, и он, целуя её, ощутил тяжесть её тела. Их губы едва соприкоснулись, словно они удерживали друг друга от самых невинных восторгов, чтобы не отвлекаться в своём пути к конечному наслаждению. Они продолжали смотреть в глаза друг другу, словно и впрямь искали там отражения своих душ; но, хотя руки их уже свободно исследовали тела друг друга, лишь участившееся дыхание да шорох шёлка нарушали тишину. Затем, по некоему совместному совместному решению сердец и чресел, они разом набросились на одежду друг друга. Слишком нетерпеливые, чтобы устроить себе ложе, они раскачивались, скользили, вцеплялись друг в друга прямо на холодном и жёстком изразцовом полу. Они старались не оставлять отметин друг на друге, прижимаясь, целуя, кусая, всасывая, словно вдруг им стало тесно в пределах собственной плоти и крови.