— Cosa belissima[84], — выдохнула Джиневра, стянув гульфик Леонардо и переместившись так, чтобы принять его пенис в рот и даровать ему высшее и наиболее интимное наслаждение. Она никогда прежде не делала этого; и от тепла её губ Леонардо словно съёживался и съёживался, покуда весь не стал этой частью тела между ног, раскалившейся, точно уголь; но он боролся со своими ощущениями и смотрел на труд его возлюбленной, чистый и святой, дивный, как глас небесный. Она поклонялась ему с любовью, далёкой от похоти, с совершеннейшей формой любви, о которой мечтал Платон... или, быть может, Рафаэль, святейший из ангелов.
И Леонардо ритмично двигался в ответ, целуя Джиневру, вкушая её солоноватые соки, нависая над ней — его торчащий пенис был словно якорь, ищущий своего пристанища; и они смотрели, не отрываясь, в глаза друг другу, когда Леонардо прижимался к ней так сильно, насколько позволяли их кости. Они быстро привели друг друга к завершению, потому что их чувства были чересчур раскалены, чтобы им можно было воспрепятствовать, и особенно это касалось Леонардо — он не смог сдержать семяизвержение. Но он продолжал вжиматься в неё, проникать глубже, ибо? хоть и насытился, хоть его пенис стал немым и бесчувственным, он был полон решимости дать ей то же наслаждение, которое испытал сам. Он трудился над Джиневрой, точно она была камнем, которому должно придать резцом форму; и наконец она сдалась, и, шёпотом повторяя, как она его любит, напряглась, и выгнулась на полу, который был увлажнён их потом. Она совершенно не сознавала себя, растворившись на миг в чистейшей влаге любви и наслаждения.
Леонардо лежал, не засыпая, но плывя где-то между сном и бодрствованием; он крепко сжимал в объятиях Джиневру. Она не спала и следила за ним взглядом.
— Леонардо... Леонардо!..
— Что? — отозвался он невнятно, потому что лицом утыкался в её грудь. Он отстранился, опираясь на локоть, чтобы видеть лицо Джиневры.
— Ты когда-нибудь занимался любовью с мадонной Симонеттой? — спросила Джиневра. Она стала вдруг серьёзна и одновременно ребячлива; но её глаза на миг словно отразили рыжее пламя волос.
— Нет, — сказал Леонардо, мгновенно обретая контроль над собой. Он выдавил смешок и сел. — Конечно нет. С чего ты взяла?
Джиневра пожала плечами, словно забыв уже, что задала ему такой вопрос, и притянула его к себе; и всё же Леонардо не мог не чувствовать, что его застали врасплох.
— Много женщин склонялось перед тобой так, как я? — спросила она, имея в виду свою нежную фелляцию.
— Джиневра! — воскликнул Леонардо. — Что за вопросы?
— А, значит, так много, что и ответить не можешь? — лукаво осведомилась она.
— Ну да, бессчётное множество, — ответил он, расслабляясь, и начал ласкать её, касаться её лица, шеи, плеч, затем груди; и она касалась его.
Они оба были готовы; и хотя страсть потускнела, но лишь самую малость. Он снова обрёл её, благодарение чуду Симонетты; но в то время, когда Леонардо и Джиневра занимались любовью, словно сотворяя одну на двоих шумную молитву, мысли его затемнил фантом — Симонетта. Он не мог не воображать её, словно под ним была она, а не его истинная Джиневра, словно светлые волосы Симонетты касались его... бледная кожа Симонетты влажно приникала к его коже, словно она была здесь для того, чтобы мучить его, втягивая в свой древний влажный водоворот экстаза.
Леонардо зажмурился, пытаясь изгнать призрачное присутствие Симонетты; но тут он достиг оргазма, и его вина преобразилась в наслаждение.
Ибо такова извращённость даже самого пылкого любовника.
Глава 11
ГОЛОВА ЛЬВА
Более убивают словом, нежели мечом.
Кто так тебя поймёт? Кто назовёт милой?
Кого ласкать начнёшь? Кому кусать губы?
А ты, Катулл, терпи! Пребудь, Катулл, твёрдым!
И, отбросив страх, единорог придёт к сидящей
девице, и положит голову ей на колени, и уснёт,
и так охотники изловят его.
Следующие дни текли приятно и лениво, точно на исходе лета, но без летней жары и влаги. На время Леонардо почувствовал себя счастливым, как никогда. Хотя он постоянно изобретал и чертил машины, работа перестала быть главной его страстью. Но точно так же, как он грезил о Джиневре, так идеи естественно и непрошено рождались в его руках и мозгу; его смертоносные машины появлялись на свет точно так же, как женские портреты, словно его творческая мощь — и любовь — были слепы, как судьба.