Леонардо понял, что стоит здесь не случайно.
— Итак, юные преступники, — сказал судья, откладывая бумагу, — мне достоверно известно, что вы не питаете уважения к ночным колоколам, что вы носитесь по улицам, обнажив мечи, с криками: «Смерть тем, кто на нашем пути»; что вы пьёте и дебоширите, развратничаете с мужчинами и женщинами. Не собрались ли вы вместе в пасхальный вечер, чтобы поносить Христа на оргии, где и был развращаем вами юный Джакопо Салтарелли? Не поклонялись ли вы Сатане в ту самую ночь в доме Онореволи, и не превратилось ли это поклонение в совокупление? — Судья возвысил голос, словно возбуждённый собственным красноречием. — А ты, молодой Онореволи, не проник ли в его задний проход, хоть он и совсем дитя? Ты, что выдаёшь в себе приспешника Сатаны одними только чёрными одеждами — ты скоро увидишь, что единственное твоё достояние — клочок тряпья, чтобы подтереться!
Галереи взревели.
Потом судья взглянул на Марко и Леонардо.
— Позор вам, Марко Торнабуони и Леонардо ди Сер Пьеро да Винчи! Марко, ты из древнего патрицианского рода; Леонардо, твой отец славится незапятнанной репутацией и хорошо знаком мне. Вы развратничали с детьми и покрыли себя позором педерастии.
— Я не педераст! — выкрикнул Леонардо, не в силах больше сдерживаться. — Не содомит!
Стражники бросились к нему, но тут мягко вмешался Пико, извинился перед судьёй и прошептал:
— Ты не должен взрываться; обо всём можно будет договориться, но, если ты спровоцируешь судью, я ничего не смогу сделать.
— Но это унижение...
— Ничего не поделаешь. Тебе придётся выдержать это.
— Сохраняйте спокойствие! — велел судья и продолжал перечислять грехи и извращения тех, кто стоял перед ним. Леонардо понадобилась вся его воля, чтобы отрешиться от голоса судьи и насмешек с галереи; он вновь грезил о своём соборе памяти, перебирал имена, места и события, испытывая странное ощущение deja vu[90]: горящие бумаги и левантинская засуха... землетрясения и сердцебиения... убийства, кровь, разрушения... Так грезил он наяву.
Он ощутил тепло, словно на левую сторону его лица, на щёку и шею кто-то наставил увеличительное стекло. Чей-то взгляд жёг его, и неудивительно — на галерее было полно народу. Но он не удержался от того, чтобы посмотреть вновь на своих обвинителей, на тех, кто счёл его виновным, не разбираясь, правда это или ложь; и тогда увидел, что у дверей, с лицом бледным, как у больного, стоит отец.
Сер Пьеро да Винчи стоял, выпрямившись, облачённый в платье нотариуса — и из его суженных глаз изливался на сына огонь преисподней.
То был не просто взгляд, а овеществлённая ненависть.
И в миг, когда глаза их встретились, Леонардо ощутил, что горит заживо.
— Но тебе нечем защищаться, Леонардо, — сказал Пико во время перерыва, объявленного судьёй. Было уже поздно, и солнце клонилось к горизонту. Леонардо был измучен, унижение не прекращалось.
— Это был Нери, переодетый мной, а не...
— Я понимаю, что ты мне сказал, и уверен, что так и было. Но никто тебе не поверит, и я знаю этого судью — ему не понравится, если ты обвинишь другого.
— Но ведь всё было именно так!
Пико взглянул на Леонардо и пожал плечами.
— Тогда что же нам делать? — спросил Леонардо.
— У меня уже всё готово.
— И что же?..
— Мы попробуем купить тебе свободу. Великолепный выделил для этого кое-какие деньги.
— Но это не очистит моего имени, — мрачно сказал Леонардо. — Лоренцо мог бы прекратить всё это.
— Мы уже обсуждали это, — раздражённо сказал Пико. — Если бы он мог спасти тебя — он спас бы; но он Первый Гражданин, а не тиран. Что бы он ни думал, он не может поступать только так, как ему нравится.
— Ты прав, Пико, во всём прав, — сказал Леонардо. — Прости. Ты более чем добр ко мне.
— Я ничего не обещаю. Ты, кстати, всё-таки можешь провести пару месяцев в тюрьме. Но не дольше того...
— Ты же сказал, что Лоренцо позаботится о моём освобождении.
— И он, и я. Но на это может понадобиться время.
Леонардо закрыл глаза и кивнул, словно решение суда было уже оглашено.
Леонардо стоял в зале собраний перед судьёй с обрюзгшим лицом, который готовился огласить приговор. Снова взгляд отца жёг ему затылок. Он крепко сжимал дрожащие руки, терпя издёвки галереи.
Пико говорил в защиту Леонардо: