Лысеющий человек – или, верней, почти,человек без пальто, зажмуриваясь, к пятилитрам крови своей, опираясь настойку, присоединяет полный стакан вина.
И, скорбя, что миры, вбирающие лучисолнца, жителям ихвидимы лишь в ночи,озирает он тень, стоящую за спиной;но неземная грустьбыстротечней земной.
Акростих [51]
Ударник снов, отец Петра,Фигурой – бог, в костюмах узкихЛюдей, бутылок, женщин русскихЯзон – но и знаток нутра!Нагана мысленный носитель,Духовных ценностей спаситель, -Увековечь его, Пракситель!
Песня о Красном Свитере [52]
Владимиру Уфлянду
В потетеле английской красной шерсти яне бздюм крещенских холодов нашествия,
и будущее за Шексной, за Воркслоютеперь мне видится одетым в вещь заморскую.
Я думаю: обзаведись валютою,мы одолели бы природу лютую.
Я вижу гордые строенья с ванными,заполненными до краев славянами,
и тучи с птицами, с пропеллером скрещенными,чтобы не связываться зря с крещеными,
чьи нравы строгие и рук в лицо сованиесмягчает тайное голосование.
Там в клубе, на ночь глядя, одноразовыйперекрывается баян пластинкой джазовой,
и девки щурятся там, отдышался чтобы я,дырявый от расстрелов воздух штопая.
Там днем ученые снимают пенку с опытов,И Файбишенко там горит звездой, и Рокотов,
зане от них пошла доходов астрономия,и там пылюсь на каждой полке в каждом доме я.
Вот, думаю, во что все это выльется.Но если вдруг начнет хромать кириллица
от сильного избытка вещи фирменной,приникни, серафим, к устам и вырви мой,
чтобы в широтах, грубой складкой схожих с робою,в которых Азию легко смешать с Европою,
он трепыхался, поджидая басурманина,как флаг, оставшийся на льдине от Папанина.
Памяти профессора Браудо
Люди редких профессий редко, но умирают,уравнивая свой труд с прочими. Землю роютлюди прочих профессий, и родственники назавтравыглядят, как природа, лишившаяся ихтиозавра.
Март – черно-белый месяц, и зренье в мартеприспособляется легче к изображенью смерти;снег, толчея колес, и поднимает воротбредущий за фотоснимком, едущим через город.
Голос из телефона за полночь вместо фразыпо проволоке передает как ожерелье слезы;это – немой клавир, и на рычаг надавишь,ибо для этих нот не существует клавиш.
Переводя иглу с гаснущего рыданья,тикает на стене верхнего «до» свиданья,в опустевшей квартире, ее тишине на зависть,крутится в темноте с вечным молчаньем запись.
Разговор с небожителем
Здесь, на земле,где я впадал то в истовость, то в ересь,где жил, в чужих воспоминаньях греясь,как мышь в золе,где хуже мышиглодал петит родного словаря,тебе чужого, где, благодарятебе, я на себя взираю свыше,
уже ни в комне видя места, коего глаголомкоснуться мог бы, не владея горлом,давясь кивкомзвонкоголосой падали, слюнойкропя уста взамен кастальской влаги,кренясь Пизанской башнею к бумагево тьме ночной,
тебе твой даря возвращаю – не зарыл, не пропил;и, если бы душа имела профиль,ты б увидал,что и онавсего лишь слепок с горестного дара,что более ничем не обладала,что вместе с ним к тебе обращена.
Не стану жечьтебя глаголом, исповедью, просьбой,проклятыми вопросами – той оспой,которой речьпочти с пелензаражена – кто знает? – не тобой ли;надежным, то есть, образом от болиты удален.
Не стану ждатьтвоих ответов, Ангел, поеликустоль плохо представляемому лику,как твой, под стать,должно быть, лишьмолчанье – столь просторное, что эхав нем не сподобятся ни всплески смеха,ни вопль: «Услышь!»
Вот это мнеи блазнит слух, привыкший к разнобою,и облегчает разговор с тобоюнаедине.В Ковчег птенец,не возвратившись, доказует то, чтовся вера есть не более, чем почтав один конец.
Смотри ж, как, наги сир, жлоблюсь о Господе, и этоодно тебя избавит от ответа.Но это – подтверждение и знак,что в нищетевлачащий дни не устрашится кражи,что я кладу на мысль о камуфляже.Там, на кресте,
не возоплю: «Почто меня оставил?!»Не превращу себя в благую весть!Поскольку боль – не нарушенье правил:страданье естьспособность тел,и человек есть испытатель боли.Но то ли свой ему неведом, то лиее предел.
___
Здесь, на земле,все горы – но в значении их узком -кончаются не пиками, но спускомв кромешной мгле,и, сжав уста,стигматы завернув свои в дерюгу,идешь на вещи по второму кругу,сойдя с креста.
Здесь, на земле,от нежности до умоисступленьявсе формы жизни есть приспособленье.И в том числевзгляд в потолоки жажда слиться с Богом, как с пейзажем,в котором нас разыскивает, скажем,один стрелок.
вернуться
52
Стихотворение датировано автором. В распоряжение издательства поступило в 1993 году. (прим. в СИБ).