– Напрасно ты валяешь дурака.Все наши так и вешаются бабыему на шею... Сколько ты дала быему? – Я не дала бы... сорока. -
– Какой мужик! и сорока-то нет,а все уже: машина и квартира.Мне все дыханье аж перехватило,когда вошел он в Колькин кабинет. -
– Чего он с Николаем? – Чертежи.Какие-то конструкции... а в профильон как киноактер. – Обычный кобель,всех дел, что на колесах. – Не скажи... -
– Ты лучше бы смотрела за своим!В чем ходит! Отощал! – Поедет в отпуск,там нагуляет. – А чего ваш отпрыск,племяш мой то есть? – Навязался с ним.
Пойми, мне нужен Сидоров. Он весь... -Ты просто сука. – Сука я, не сука,но, как завижу Сидорова, сухои горячо мне делается здесь.
Чаепитие
"Сегодня ночью снился мне Петров.Он, как живой, стоял у изголовья.Я думала спросить насчет здоровья,но поняла бестактность этих слов".
Она вздохнула и перевелавзгляд на гравюру в деревянной рамке,где человек в соломенной панамкесопровождал угрюмого вола.
Петров женат был на ее сестре,но он любил свояченицу; в этомсознавшись ей, он позапрошлым летом,поехав в отпуск, утонул в Днестре.
Вол. Рисовое поле. Небосвод.Погонщик. Плуг. Под бороздою новойкак зернышки: «на память Ивановой»и вовсе неразборчивое: «от...»
Чай выпит. Я встаю из-за стола.В ее зрачке поблескивает точказвезды – и понимание того, что,воскресни он, она б ему дала.
Она спускается за мной во двори обращает скрытый поволокой,верней, вооруженный ею взорк звезде, математически далекой.
Aqua vita nuova
F. W.
Шепчу «прощай» неведомо кому.Не призраку же, право, твоему,затем что он, поддакивать горазд,в ответ пустой ладони не подаст.
И в этом как бы новая черта:триумф уже не голоса, но рта,как рыбой раскрываемого длябеззвучно пузырящегося «ля».
Аквариума признанный уют,где слез не льют и песен не поют,где в воздухе повисшая рукаприобретает свойства плавника.
Итак тебе, преодолевшей видконечности сомкнувших нереид,из наших вод выпрастывая бровь,пишу о том, что холодеет кровь,
что плотность боли площадь мозжечкапереросла. Что память из зрачкане выколоть. Что боль, заткнувши рот,на внутренние органы орет.
Post aetatem nostram [54]
А. Я. Сергееву
«Империя – страна для дураков».Движенье перекрыто по причинеприезда Императора. Толпатеснит легионеров, песни, крики;но паланкин закрыт. Объект любвине хочет быть объектом любопытства.
В пустой кофейне позади дворцабродяга-грек с небритым инвалидомиграют в домино. На скатертяхлежат отбросы уличного света,и отголоски ликованья мирношевелят шторы. Проигравший грексчитает драхмы; победитель проситяйцо вкрутую и щепотку соли.
В просторной спальне старый откупщикрассказывает молодой гетере,что видел Императора. Гетеране верит и хохочет. Таковыпрелюдии у них к любовным играм.
II
Дворец
Изваянные в мраморе сатири нимфа смотрят в глубину бассейна,чья гладь покрыта лепестками роз.Наместник, босиком, собственноручнокровавит морду местному царюза трех голубок, угоревших в тесте(в момент разделки пирога взлетевших,но тотчас же попадавших на стол).Испорчен праздник, если не карьера.Царь молча извивается на мокромполу под мощным, жилистым коленомНаместника. Благоуханье розтуманит стены. Слуги безучастноглядят перед собой, как изваянья.Но в гладком камне отраженья нет.
В неверном свете северной луны,свернувшись у трубы дворцовой кухни,бродяга-грек в обнимку с кошкой смотрят,как два раба выносят из дверейтруп повара, завернутый в рогожу,и медленно спускаются к реке.Шуршит щебенка.Человек на крышестарается зажать кошачью пасть.
III
Покинутый мальчишкой брадобрейглядится молча в зеркало – должно быть,грустя о нем и начисто забывнамыленную голову клиента.«Наверно, мальчик больше не вернется».Тем временем клиент спокойно дремлети видит чисто греческие сны:с богами, с кифаредами, с борьбойв гимнасиях, где острый запах потащекочет ноздри.Снявшись с потолка,большая муха, сделав круг, садитсяна белую намыленную щекузаснувшего и, утопая в пене,как бедные пельтасты Ксенофонтав снегах армянских, медленно ползетчерез провалы, выступы, ущельяк вершине и, минуя жерло рта,взобраться норовит на кончик носа.
Грек открывает страшный черный глаз,и муха, взвыв от ужаса, взлетает.
IV
Сухая послепраздничная ночь.Флаг в подворотне, схожий с конской мордой,жует губами воздух. Лабиринтпустынных улиц залит лунным светом:чудовище, должно быть, крепко спит.
Чем дальше от дворца, тем меньше статуйи луж. С фасадов исчезает лепка.И если дверь выходит на балкон,она закрыта. Видимо, и здесьночной покой спасают только стены.Звук собственных шагов вполне зловещи в то же время беззащитен; воздухуже пронизан рыбою: домакончаются.Но лунная дорогаструится дальше. Черная фелуккаее пересекает, словно кошка,и растворяется во тьме, дав знак,что дальше, собственно, идти не стоит.