И становится ясно, что нечего вопрошатьни посредством горла, ни с помощью радиозондасинюю рябь, продолжающую улучшатьлинию горизонта.
Что-то мелькает в газетах, толкующих так и сякфакты, которых, собственно, кот наплакал.Женщина в чем-то коричневом хватается за косяки оседает на пол.
Горизонт улучшается. В воздухе соль и йод.Вдалеке на волне покачивается какой-тобезымянный предмет. И колокол глухо бьетв помещении Ллойда.
Развивая Платона
I
Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где рекавысовывалась бы из-под моста, как из рукава – рука,и чтоб она впадала в залив, растопырив пальцы,как Шопен, никому не показывавший кулака.
Чтобы там была Опера, и чтоб в ней ветеран-тенор исправно пел арию Марио по вечерам;чтоб Тиран ему аплодировал в ложе, а я в партеребормотал бы, сжав зубы от ненависти: «баран».
В этом городе был бы яхт-клуб и футбольный клуб.По отсутствию дыма из кирпичных фабричных трубя узнавал бы о наступлении воскресеньяи долго бы трясся в автобусе, мучая в жмене руб.
Я бы вплетал свой голос в общий звериный войтам, где нога продолжает начатое головой.Изо всех законов, изданных Хаммурапи,самые главные – пенальти и угловой.
II
Там была бы Библиотека, и в залах ее пустыхя листал бы тома с таким же количеством запятых,как количество скверных слов в ежедневной речи,не прорвавшихся в прозу, ни, тем более, в стих.
Там стоял бы большой Вокзал, пострадавший в войне,с фасадом, куда занятней, чем мир вовне.Там при виде зеленой пальмы в витрине авиалинийпросыпалась бы обезьяна, дремлющая во мне.
И когда зима, Фортунатус, облекает квартал в рядно,я б скучал в Галерее, где каждое полотно– особливо Энгра или Давида -как родимое выглядело бы пятно.
В сумерках я следил бы в окне стадамычащих автомобилей, снующих туда-сюдамимо стройных нагих колонн с дорическою прической,безмятежно белеющих на фронтоне Суда.
III
Там была бы эта кофейня с недурным бланманже,где, сказав, что зачем нам двадцатый век, если есть ужедевятнадцатый век, я бы видел, как взор коллегинадолго сосредотачивается на вилке или ноже.
Там должна быть та улица с деревьями в два ряда,подъезд с торсом нимфы в нише и прочая ерунда;и портрет висел бы в гостиной, давая вам представленьео том, как хозяйка выглядела, будучи молода.
Я внимал бы ровному голосу, повествующему о вещах,не имеющих отношенья к ужину при свечах,и огонь в камельке, Фортунатус, бросал бы багровый отблескна зеленое платье. Но под конец зачах.
Время, текущее в отличие от водыгоризонтально от вторника до среды,в темноте там разглаживало бы морщиныи стирало бы собственные следы.
IV
И там были бы памятники. Я бы знал именане только бронзовых всадников, всунувших в стременаистории свою ногу, но и ихних четвероногих,учитывая отпечаток, оставленный ими на
населении города. И с присохшей к губесигаретою сильно заполночь возвращаясь пешком к себе,как цыган по ладони, по трещинам на асфальтея гадал бы, икая, вслух о его судьбе.
И когда бы меня схватили в итоге за шпионаж,подрывную активность, бродяжничество, менаж-а-труа, и толпа бы, беснуясь вокруг, кричала,тыча в меня натруженными указательными: «Не наш!» -
я бы втайне был счастлив, шепча про себя: "Смотри,это твой шанс узнать, как выглядит изнутрито, на что ты так долго глядел снаружи;запоминай же подробности, восклицая «Vive la Patrie!»
Часть речи (цикл из 20 стихов) [69]
1975 – 1976
* * *
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,дорогой, уважаемый, милая, но неважнодаже кто, ибо черт лица, говоряоткровенно, не вспомнить, уже не ваш, нои ничей верный друг вас приветствует с одногоиз пяти континентов, держащегося на ковбоях;я любил тебя больше, чем ангелов и самого,и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,в городке, занесенном снегом по ручку двери,извиваясь ночью на простыне -как не сказано ниже по крайней мере -я взбиваю подушку мычащим «ты»за морями, которым конца и края,в темноте всем телом твои черты,как безумное зеркало повторяя.
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.Учит гортань проговаривать «впусти».Холод меня воспитал и вложил перов пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за морясолнце садится и никого кругом.То ли по льду каблук скользит, то ли сама землязакругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смехили речь, или горячий чай,все отчетливей раздается снеги чернеет, что твой Седов, «прощай».
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,под него ложащуюся, точно под татарву.Узнаю этот лист, в придорожную грязьпадающий, как обагренный князь.Растекаясь широкой стрелой по косой скуледеревянного дома в чужой земле,что гуся по полету, осень в стекле внизуузнает по лицу слезу.И, глаза закатывая к потолку,я не слово о номер забыл говорю полку,но кайсацкое имя язык во ртушевелит в ночи, как ярлык в Орду.