II
Зимой обычно смеркается слишком рано;где-то вовне, снаружи, над головою.Туго спеленутые клочковатоймарлей стрелки на городских часахотстают от меркнувшего вдалекерассеянного дневного света.За сигаретами вышедший постоялецвозвращается через десять минут к себепо пробуравленному в туманеего же туловищем туннелю.Ровный гул невидимого аэроплананапоминает жужжание пылесосав дальнем конце гостиничного коридораи поглощает, стихая, свет.«Неббия»[71], – произносит, зевая, диктор,и глаза на секунду слипаются, наподобьераковины, когда проплывает рыба(зрачок погружается ненадолгов свои перламутровые потемки);и подворотня с лампочкой выглядит, как ребенок,поглощенный чтением под одеялом;одеяло все в складках, как тога Евангелистав нише. Настоящее, наше времясо стуком отскакивает от бурого кирпичабазилики, точно белыйкожаный мяч, вколачиваемый в неешкольниками после школы.
Щербатые, но не мыслящие себяв профиль, обшарпанные фасады.Только голые икры кривых балясинодушевляют наглухо запертые балконы,где вот уже двести лет никтоне появляется: ни наследница, ни кормилица.Облюбованные брачующимися и простоскучающими чудищами карнизы.Колоннада, оплывшая как стеарин.И слепое, агатовое великолепьенепроницаемого стекла,за которым скрываются кушетка и пианино:старые, но именно светом дняоберегаемые успешно тайны.
В холодное время года нормальный звукпредпочитает тепло гортани капризам эха.Рыба безмолствует; в недрах материкараспевает горлинка. Но ни той, ни другой не слышно.Повисший над пресным каналом мостудерживает расплывчатый противоположный берегот попытки совсем отделиться и выйти в море.Так, дохнув на стекло, выводят инициалытех, с чьим отсутствием не смириться;и подтек превращает заветный вензельв хвост морского конька. Вбирай же краснойгубкою легких плотный молочный пар,выдыхаемый всплывшею Амфитритойи ее нереидами! Протянируку – и кончики пальцев коснутся торса,покрытого пузырькамии пахнущего, как в детстве, йодом.
III
Выстиранная, выглаженная простынязалива шуршит оборками, и бесцветныйвоздух на миг сгущается в голубя или в чайку,но тотчас растворяется. Вытащенные из водылодки, баркасы, гондолы, плоскодонки,как непарная обувь, разбросаны на песке,поскрипывающим под подошвой. Помни:любое движенье, по сути, естьперенесение тяжести тела в другое место.Помни, что прошлому не уложитьсябез остатка в памяти, что емунеобходимо будущее. Твердо помни:только вода, и она одна,всегда и везде остается вернойсебе – нечувствительной к метаморфозам, плоской,находящейся там, где сухой землибольше нет. И патетика жизни с ее началом,серединой, редеющим календарем, концоми т. д. стушевывается в видувечной, мелкой, бесцветной ряби.
Жесткая, мертвая проволока винограднойлозы мелко вздрагивает от собственного напряженья.Деревья в черном саду ничемне отличаются от ограды, выглядящейкак человек, которому больше не в чеми – главное – некому признаваться.Смеркается; безветрие, тишина.Хруст ракушечника, шорох раздавленного гнилоготростника. Пинаемая носкомжестянка взлетает в воздух и пропадаетиз виду. Даже спустя минутуне расслышать звука ее паденьяв мокрый песок. Ни, тем более, всплеска.
Шорох акации
Летом столицы пустеют. Субботы и отпускауводят людей из города. По вечерам – тоска.В любую из них спокойно можно ввести войска.И только набравши номер одной из твоих подруг,не уехавшей до сих пор на юг,насторожишься, услышав хохот и волапюк,
и молча положишь трубку: город захвачен; стройпеременился: все чаще на светофорах – «Стой».Приобретая газету, ее начинаешь с тойколонки, где «что в театрах» рассыпало свой петит.Ибсен тяжеловесен, А. П. Чехов претит.Лучше пойти пройтись, нагулять аппетит.
Солнце всегда садится за телебашней. Тами находится Запад, где выручают дам,стреляют из револьвера и говорят «не дам»,если попросишь денег. Там поет «ла-ди-да»,трепеща в черных пальцах, серебряная дуда.Бар есть окно, прорубленное туда.
Вереница бутылок выглядит как Нью-Йорк.Это одно способно привести вас в восторг.Единственное, что выдает Восток,это – клинопись мыслей: любая из них – тупик,да на банкнотах не то Магомет, не то его горный пик,да шелестящее на ухо жаркое «ду-ю-спик».
И когда ты потом петляешь, это – прием котла,новые Канны, где, обдавая запахами нутра,в ванной комнате, в четыре часа утра,из овала над раковиной, в которой бурлит моча,на тебя таращится, сжав рукоять меча,Завоеватель, старающийся выговорить «ча-ча-ча».
В Англии
Диане и Алану Майерс