Подобье птиц, он спит в своем гнезде,свой чистый путь и жажду жизни лучшейраз навсегда доверив той звезде,которая сейчас закрыта тучей.Подобье птиц. Душа его чиста,а светский путь, хотя, должно быть, грешен,естественней вороньего гнезданад серою толпой пустых скворешен.Подобье птиц, и он проснется днем.Сейчас – лежит под покрывалом белым,покуда сшито снегом, сшито сномпространство меж душой и спящим телом.Уснуло все. Но ждут еще концадва-три стиха и скалят рот щербато,что светская любовь – лишь долг певца,духовная любовь – лишь плоть аббата.На чье бы колесо сих вод не лить,оно все тот же хлеб на свете мелет.Ведь если можно с кем-то жизнь делить,то кто же с нами нашу смерть разделит?Дыра в сей ткани. Всяк, кто хочет, рвет.Со всех концов. Уйдет. Вернется снова.Еще рывок! И только небосводво мраке иногда берет иглу портного.Спи, спи, Джон Донн. Усни, себя не мучь.Кафтан дыряв, дыряв. Висит уныло.Того гляди и выглянет из тучЗвезда, что столько лет твой мир хранила.
* * *
А. А. А.
Блестит залив, и ветр несетчерез ограду воздух влажный.Ночь белая глядит с высот,как в зеркало, в квадрат бумажный.Вдвойне темней, чем он, руканезрима при поспешном взгляде.Но вот слова, как облака,несутся по зеркальной глади.
Другу-стихотворцу
Нет, не посетует Муза,если напев заурядный,звук, безразличный для вкуса,с лиры сорвется нарядной.Милая, грусти не выдаст,путая спину и перед,песню, как платье на вырост,к слуху пространства примерит.
Правда ведь: как ни вертеться,искренность, сдержанность, мука,– нечто, рожденное в сердце,громче сердечного стука.С этим залогом успехаветер – и тот не поспорит;дальние горы и эхокаждое слово повторят.
Вот и певец возвышаетголос – на час, на мгновенье,криком своим заглушаетсобственный ужас забвенья.Выдохи чаще, чем вдохи,ибо вдыхает, по сути,больше, чем воздух эпохи:нечто, что бродит в сосуде.
Здесь, в ремесле стихотворства,как в состязаньи на дальностьбега, – бушует притворство,так как велит натуральностьто, от чего уж не деться, -взгляды, подобные сверлам,радовать правдой, что сердцев страхе живет перед горлом.
* * *
Подтверждается дым из трубыстариками, живущими в доме.Подтверждается правда судьбы -человеком с монеткой в ладони.Точно так же движенье души,что сродни умолкающей ноте,замирающей в общей тиши,подтверждает движение плоти.
Так и смерть, растяжение жил,– не труды и не слава поэта -подтверждает, что все-таки жил,делал тени из ясного света.Точно так же бросок иль рывокподтвержден неотступною тенью.Так и жизнь – подтверждает кивокв толчее, – человеку – виденью...
* * *
Вот я вновь принимаю парадпосветлевшей листвы на участке,и, приветствуя этот возврат,гулко дятел стучит для острастки.
И с березы прозрачной на дверьопускается лист полусонный.Закрываю воду, теперь [28]пусть дожди поливают газоны.
Дым плывет над трубой, и зарячуть кивает из сумрачной ранизолотой головой октября,утопающей в мокром тумане.
Больше некуда мне поспешатьза бедой, за сердечной свободой.Остается смотреть и дышатьмолчаливой, холодной природой.
Из «Старых английских песен»
Заспорят ночью мать с отцом.И фразы их с глухим концомвелят, не открывая глаз,застыть к стене лицом.
Рыдает мать, отец молчит.И козодой во тьме кричит.Часы над головой стучат,и в голове – стучит...
Их разговор бросает в дрожьне оттого, что слышишь ложь,а потому, что – их дитя -ты сам на них похож:
молчишь, как он (вздохнуть нельзя),как у нее, ползет слеза.«Разбудишь сына». – «Нет, он спит».Лежит, раскрыв глаза!
И слушать грех, и грех прервать.Не громче, чем скрипит кровать,в ночную пору то звучит,что нужно им и нам скрывать.
Из «Старых английских песен».
Горячая изгородь
Снег скрыл от глаз гряду камней.И вот земля – небес бледней.Одна лишь изгородь черна,и снега нет на ней.
Холодный лес прикрыла мгла.Она сама светла, бела.Одна лишь изгородь в снегустоит голым-гола.
И едет всадник вдоль холмов.Стирает конь следы волков.Чернеет изгородь в снегуи слышит звон подков.
Пальто черней, чем первый грач.Она слепа. Но он-то зряч,но так же нем и так же глухи, как она, горяч.