VII
Клен выпускает первый клейкий лист.В соборе слышен пилорамы свист.И кашляют грачи в пустынном парке.Скамейки мокнут. И во все глазаиз-за ограды смотрит вдаль коза,где зелень распустилась на фольварке.
VIII
Весна глядит сквозь окна на себяи узнает себя, конечно, сразу.И зреньем наделяет тут судьбавсе то, что недоступно глазу.И жизнь бушует с двух сторон стены,лишенная лица и черт гранита;глядит вперед, поскольку нет спины.Хотя теней в кустах битком набито.
IX
Но если ты не призрак, если тыживая плоть, возьми урок с натурыи, срисовав такой пейзаж в листы,своей душе ищи другой структуры.Отбрось кирпичь, отбрось цемент, гранит,разбитый в прах – и кем! – винтом крылатым,на первый раз придав ей тот же вид,каким сейчас ты помнишь школьный атом.
X
И пусть теперь меж чувств твоих провалначнет зиять. И пусть за грустью томнойбушует страх и, скажем, злобный вал.Спасти сердца и стены в век атомный,когда скала – и та дрожит, как жердь,возможно лишь скрепив их той же силойи связью той, какой грозит им смерть.И вздрогнешь ты, расслышав возглас: «милый!»
XI
Сравни с собой или примерь на глазлюбовь и страсть и – через боль – истому.Так астронавт, пока летит на Марс,захочет ближе оказаться к дому.Но ласка та, что далека от рук,стреляет в мозг, когда от верст опешишь,проворней уст: ведь небосвод разлукнесокрушимей потолков убежищ.
XII
Чик, чик-чирик, чик-чик – посмотришь вверхи в силу грусти, а верней, привычкиувидишь в тонких прутьях Кенигсберг.А почему б не называться птичкеКавказом, Римом, Кенигсбергом, а?Когда вокруг – лишь кирпичи и щебень,предметов нет, и только есть слова.Но нету уст. И раздается щебет.
XIII
И ты простишь нескладность слов моих.Сейчас от них один скворец в ущербе.Но он нагонит: чик, Ich liebe dich! [38]И, может быть, опередит: Ich sterbe! [39]Блокнот и Цейс в большую сумку спрячь.Сухой спиной поворотись к флюгаркеи зонт сложи, как будто крылья – грач.И только ручка выдаст хвост пулярки.
XIV
Постромки – в клочья... лошадь где?.. Подковне слышен стук... Петляя там, в руинах,коляска катит меж пустых холмов...Съезжает с них куда-то вниз... две длинныхшлеи за ней... И вот – в песке следыбольших колес. Шуршат кусты в засаде...
XV
И море, гребни чьи несут чертытого пейзажа, что остался сзади,бежит навстречу. И как будто весть,благую весть, сюда, к земной границе,влечет валы. И это сходство здесьуничтожает в них, лаская спицы.
На отъезд гостя
К. А.
Покидаешь мои небеса.И один оборот колесаих приводит в движенье.
Я открытию рад.И проселок сужается, взглядсохранив от суженья.
Чем дорога длинней,тем суждение уже о ней.Оттого страстотерпца
поджидает зимой торжествои само Рождествозащищает от сжатия сердца.
Тихо блеет овца.И кидается лайка с крыльца.Трубы кашляют. Вот я и дома.
И, картавя, кричит с высотынегатив Вифлеемской звезды,провожая волхва-скопидома.
Северная почта [40]
М. Б.
Я, кажется, пою одной тебе.Скорее тут нужда, чем скопидомство.Хотя сейчас и ты к моей судьбене меньше глуховата, чем потомство.Тебя здесь нет: сострив из-под полы,не вызвать даже в стульях интереса,и мудрено дождаться похвалыот спящего заснеженного леса.
Вот оттого мой голос глуховат,лишенный драгоценного залога,что я не угожу (не виноват)совсем в специалисты монолога.И все ж он громче шелеста страниц,хотя бы и стремительней старея.Но, прежде зимовавший у синиц,теперь он занимает у Борея.
Не есть ли это взлет? Не обессудьза то, что в этой подлинной пустыне,по плоскости прокладывая путь,я пользуюсь альтиметром гордыни.Но впрямь, не различая впередиконца и обнаруживши в бокалелишь зеркальце свое, того глядиотыщешь горизонт по вертикали.
Вот так, как медоносная пчела,жужжащая меж сосен безутешно,о если бы ирония могласо временем соперничать успешно,чего бы я ни дал календарю,чтоб он не осыпался сиротливо,приклеивая даже к январюопавшие листочки кропотливо.
Но мастер полиграфии во мне,особенно бушующий зимою,хоронится по собственной винепод снежной скрупулезной бахромою.И бедная ирония в азартвпадает, перемешиваясь с риском.И выступает глуховатый барди борется с почтовым василиском.
Прости. Я запускаю петуха.Но это кукареку в стратосфере,подальше от публичного греха,не вынудит меня, по крайней мере,остановиться с каменным лицом,как Ахиллес, заполучивший в пяткустрелу хулы с тупым ее концом,и пользовать себя сырым яйцом,чтобы сорвать аплодисменты всмятку.