Влюбленность, ты похожа на пожар.А ревность – на не знающего гдегорит и равнодушного к водебрандмейстера. И он, как Абеляр,карабкается, собственно, в огонь.Отважно не щадя своих погон,в дыму и, так сказать, без озарений.Но эта вертикальность устремлений,о ревность, говорю тебе, увы,сродни – и продолжение – любви,когда вот так же, не щадя погон,и с тем же равнодушием к судьбезабрасываешь лютню на балкон,чтоб Мурзиком взобраться по трубе.
Высокие деревья высокибез посторонней помощи. Деревьяне станут с ним и сравнивать свой рост.Зима, конечно, серебрит виски,морозный кислород бушует в плевре,скворешни отбиваются от звезд,а он – от мыслей. Шевелится сук,который оседлал он. Тот же звук– скрипучий – издают ворота.И застывает он вполоборотак своей деревне, остальную частьсебя вверяет темноте и снегу,невидимому лесу, бегудороги, предает во властьПространства. Обретают десныспособность переплюнуть сосны.Ты, ревность, только выше этажом.А пламя рвется за пределы крыши.И это – нежность. И гораздо выше.Ей только небо служит рубежом.А выше страсть, что смотрит с высотыбескрайней, на пылающее зданье.Оно уже со временем на ты.А выше только боль и ожиданье.И дни – внизу, и ночи, и звезда.Все смешано. И, видно, навсегда.Под временем... Так мастер этикета,умея ждать, он (бес его язви)венчает иерархию любвиблестящей пирамидою Брегета.
Поет в хлеву по-зимнему петух.И он сжимает веки все плотнее.Когда-нибудь ему изменит слухиль просто Дух окажется сильнее.Он не услышит кукареку, нет,и милый призрак не уйдет. Рассветнаступит. Но на этот разон не захочет просыпаться. Глазне станет протирать. Вдвоем навеки,они уж будут далеки от мест,где вьется снег и замерзают реки.
1965
В стропилах воздух ухает, как сыч.Скрипит ольха у дальнего колодца.Бегущий лес пытается настичьбегущие поля. И удаетсяпорой березам вырваться впереди вклиниться в позиции озимыхшеренгой или попросту вразброд,особенно на склоне и в низинах.Но озими, величия полны,спасаясь от лесного гарнизона,готовы превратиться в валуны,как нимфы из побасенок Назона.
Эгей, эгей! Холмистый край, ответь,к кому здесь лучше присоединиться?К погоне, за которую медведь?К бегущим, за которых медуница?В ответ – рванье сырой галиматьиольшаника с водою в голенищахда взвизгиванья чибиса – судьиосенних состязаний среди нищих.
1965, Норенская
Мы возвращаемся с поля. Ветергремит перевернутыми колоколами ведер,коверкает голые прутья ветел,бросает землю на валуны.Лошади бьются среди оглобельчерными корзинами вздутых ребер,обращают оскаленный профильк ржавому зубью бороны.
Ветер сучит замерзший щавель,пучит платки и косынки, шаритв льняных подолах старух, превращаетих в тряпичные кочаны.Харкая, кашляя, глядя долу,словно ножницами по подолу,бабы стригут сапогами к дому,рвутся на свои топчаны.
В складках мелькают резинки ножниц.Зрачки слезятся виденьем рожиц,гонимых ветром в глаза колхозниц,как ливень гонит подобья лицв голые стекла. Под боронамиборозды разбегаются пред валунами.Ветер расшвыривает над волнамирыхлого поля кулигу птиц.
Эти виденья – последний признаквнутренней жизни, которой близоквсякий возникший снаружи призрак,если его не спугнет вконецблаговест ступицы, лязг тележный,вниз головой в колее колеснойперевернувшийся мир телесный,реющий в тучах живой скворец.
Небо темней; не глаза, но граблипервыми видят сырые кровли,вырисовывающиеся на гребнехолма – вернее, бугра вдали.Три версты еще будет с лишним.Дождь панует в просторе нищем,и липнут к кирзовым голенищамбурые комья родной земли.
1965
Пришла весна. Наконецв деревне у нас кузнец.На нем литовский пиджаки армейский кушак.
Новый кузнец у наспо имени Альгердас.Он в кузнице ест и пьети подковы кует.
Он носит, увы, кольцо.Но делят усы лицо,словно военный шрам,пополам, пополам.
Он в кузнице ест и спит.И видит во сне копытвиноградную гроздь,и видит во сне он гвоздь.
Кузнец, он дружит с огнем.Приятно думать о неми смотреть ему вследдевушке в двадцать лет!
1965, Норенская
Ах, свобода, ах, свобода.Ты – пятое время года.Ты – листик на ветке ели.Ты – восьмой день недели.Ах, свобода, ах, свобода.У меня одна забота:почему на свете нет завода,где бы делалась свобода?Даже если, как считал ученый,ее делают из буквы черной,не хватает нам бумаги белой.Нет свободы, как ее ни делай.Почему летает в небе птичка?У нее, наверно, есть привычка.Почему на свете нет завода,где бы делалась свобода?Даже если, как считал философ,ее делают из нас, отбросов,не хватает равенства и братства,чтобы в камере одной собраться.Почему не тонет в море рыбка?Может быть, произошла ошибка?Отчего, что птичке с рыбкой можно,для простого человека сложно?Ах, свобода, ах, свобода.На тебя не наступает мода.В чем гуляли мы и в чем сидели,мы бы сняли и тебя надели.Почему у дождевой у тучкиесть куда податься от могучей кучки?Почему на свете нет завода,где бы делалась свобода?Ах, свобода, ах, свобода.У тебя своя погода.У тебя – капризный климат.Ты наступишь, но тебя не примут.
вернутьсяСтихотворение отсутствует в СИБ; текст и послесловие по журналу «Звезда». – С. В.
Послесловие к стихотворению
Осенью 1990 г. готовилась в Москве телепередача с названием «Браво-90», куда пригласили Бродского. В Москву поехать он не захотел. Я тогда снял видеофильм с ним (в Швеции, где он в то время находился), которое показал в телепередаче, куда пригласили и меня. Была также приглашена моя жена Е. С. Янгфельдт-Якубович – исполнять песни на стихи русских поэтов. Узнав об этом, Иосиф вдруг сказал: «Подождите, у меня есть что-то для вас» – и пошел за портфелем (это все происходило у нас дома). Со словами: «Вот это вы можете положить на музыку» он дал ей авторскую машинопись стихотворения «Песенка о Свободе», написанного в 1965 г. и посвященного Булату Окуджаве. Положенная на музыку моей женой, «Песенка» была впервые исполнена ею в программе «Браво-90», показанной в начале 1991 г., но, по-видимому, нигде не напечатана. Жена много говорила с Иосифом о песне, о том, какое значение имеют для нее стихи, положенные на музыку. Но она никогда не задавалась целью петь Бродского, зная, что другого просодического выражения, чем собственное, он не признает – он очень не любил, когда актеры читают или поют его вещи. Тем не менее мелодию «Песни» она сочинила – очевидно, поэт счел, что именно это стихотворение, с его балладным настроем, подходит для такой жанровой метаморфозы.
Бенгт Янгфельдт