Отказом от скорбного перечня – жестбольшой широты в крохоборе! -сжимая пространство до образа мест,где я пресмыкался от боли,как спившийся кравец в предсмертном бреду,заплатой на барское платьес изнанки твоих горизонтов кладуна движимость эту заклятье!
Проулки, предместья, задворки – любойтвой адрес – пустырь, палисадник, -что избрано будет для жизни тобой,давно, как трагедии задник,настолько я обжил, что где бы любвисвоей не воздвигла ты ложе,все будет не краше, чем храм на крови,и общим бесплодием схоже.
Прими ж мой процент, разменяв чистоганразлуки на брачных голубок!За лучшие дни поднимаю стакан,как пьет инвалид за обрубок.На разницу в жизни свернув костыли,будь с ней до конца солидарной:не мягче на сплетне себе постели,чем мне – на листве календарной.
И мертвым я буду существенней длятебя, чем холмы и озера:не большую правду скрывает земля,чем та, что открыта для взора!В тылу твоем каждый растоптанный злаквоспрянет, как петел ледащий.И будут круги расширятся, как зрак -вдогонку тебе, уходящей.
Глушеною рыбой всплывая со дна,кочуя, как призрак – по требам,как тело, истлевшее прежде рядна,как тень моя, взапуски с небом,повсюду начнет возвещать обо мнетебе, как заправский мессия,и корчится будут на каждой стенев том доме, чья крыша – Россия.
В Паланге
Коньяк в графине – цвета янтаря,что, в общем, для Литвы симптоматично.Коньяк вас превращает в бунтаря.Что не практично. Да, но романтично.Он сильно обрубает якорявсему, что неподвижно и статично.
Конец сезона. Столики вверх дном.Ликуют белки, шишками насытясь.Храпит в буфете русский агроном,как свыкшийся с распутицею витязь.Фонтан журчит, и где-то за окноммилуются Юрате и Каститис.
Пустые пляжи чайками живут.На солнце сохнут пестрые кабины.За дюнами транзисторы ревути кашляют курляндские камины.Каштаны в лужах сморщенных плывутпочти как гальванические мины.
К чему вся метрополия глуха,то в дюжине провинций переняли.Поет апостол рачьего стихав своем невразумительном журнале.И слепок первородного грехасвой образ тиражирует в канале.
Страна, эпоха – плюнь и разотри!На волнах пляшет пограничный катер.Когда часы показывают «три»,слышны, хоть заплыви за дебаркадер,колокола костела. А внутрина муки Сына смотрит Богоматерь.
И если жить той жизнью, где путидействительно расходятся, где фланги,бесстыдно обнажаясь до кости,заводят разговор о бумеранге,то в мире места лучше не найтиосенней, всеми брошенной Паланги.
Ни русских, ни евреев. Через весьогромный пляж двухлетний археолог,ушедший в свою собственную спесь,бредет, зажав фаянсовый осколок.И если сердце разорвется здесь,то по-литовски писанный некролог
не превзойдет наклейки с коробка,где брякают оставшиеся спички.И солнце, наподобье колобка,зайдет, на удивление синичкена миг за кучевые облакадля траура, а может, по привычке.
Лишь море будет рокотать, скорбябезлично – как бывает у артистов.Паланга будет, кашляя, сопя,прислушиваться к ветру, что неистов,и молча пропускать через себяреспубликанских велосипедистов.
* * *
Волосы за високмежду пальцев бегут,как волны, наискосок,и не видно губ,оставшихся на берегу,лица, сомкнутых глаз,замерших на бегупротив теченья. Раз-
розненный мир чертнечем соединить.Ночь напролет след,путеводную нитьищут язык, взор,подобно борзой,упираясь в простор,рассеченный слезой.
Вверх по теченью, вниз -я. Сомкнутых векне раскрыв, обернись:там, по теченью вверх,что (не труди глаза)там у твоей реки?Не то же ли там, что заустьем моей руки?
Мир пятерни. Срезночи. И мир ресниц.Тот и другой безобозримых границ.И наши с тобой слова,помыслы и делабесконечны, как дваангельские крыла.
Отрывок
Октябрь – месяц грусти и простуд,а воробьи – пролетарьят пернатых -захватывают в брошенных пенатахскворечники, как Смольный институт.И воронье, конечно, тут как тут.
Хотя вообще для птичьего умапонятья нет страшнее, чем зима,куда сильней страшится перелетанаш длинноносый северный Икар.И потому пронзительное «карр!»звучит для нас как песня патриота.
Отрывок
М. Б.
Ноябрьским днем, когда защищеныот ветра только голые деревья,а все необнаженное дрожит,я медленно бреду вдоль колоннадыдворца, чьи стекла чествуют закати голубей, слетевшихся гурьбоюк заполненным окурками весамслепой богини.Старые часыпоказывают правильное время.Вода бурлит, и облака над паркомне знают толком что им предпринять,и пропускают по ошибке солнце.
По дороге на Скирос [46]
Я покидаю город, как Тезей -свой Лабиринт, оставив Минотаврасмердеть, а Ариадну – ворковатьв объятьях Вакха.Вот она, победа!Апофеоз подвижничества! Богкак раз тогда подстраивает встречу,когда мы, в центре завершив дела,уже бредем по пустырю с добычей,навеки уходя из этих мест,чтоб больше никогда не возвращаться.
вернуться
46
Стихотворение было вначале озаглавлено «К Ликомеду, на Скирос» (так в ЧР и в других сборниках). – С. В.