Подобно большинству философов своей эпохи и большинству своих предшественников, начиная с Сократа, Плутарх исповедует философский монотеизм, который он примиряет с народным многобожием. Есть один Бог, один духовный мир, одно добро, одна истина и правда, открывающаяся во всех народах, сознаваемая законодателями, учителями, мудрецами. Во множестве богов царствует единый Бог, во множестве религий — скрывается единая религия. Боги не различествуют у эллинов и варваров, у жителей севера и юга. Но, подобно тому как солнце, луна, небо, земля, море общи всем, хотя у различных народов именуются различно, так точно у различных народов различествуют и узаконенные имена богов и формы культа при единстве Логоса, устрояющего вселенную, при единстве управляющего ею Промысла и единстве служебных, подчиненных сил, поставленных над всеми вещами (De Iside, 67). В основании множества богов лежит единое божество, или, как выражался Максим Тирский, боги имеют одно естество при множестве имен (…ων μία μεν φύσις, πολλά δε τα ονόματα). Поскольку в самом множестве богов есть нечто реальное, они отличаются от божества: это демоны, подчиненные боги, или божественные силы, присущие вещественным стихиям; поскольку они божественны — их естество едино. И, таким образом, единобожие мирится с полидемонизмом. Откуда является, однако, различие богов от божества? Откуда боги наряду с Богом? Это вопрос, который имеет для Плутарха такой же смысл, как вопрос о том, откуда мир наряду с Богом или откуда множество наряду с единством? В своем отвлеченном понятии о едином начале он не находит основания для такого различия, для такого множества. И он дает нам одно из наиболее характерных выражений греческого дуализма.
Плутарх считает себя безусловным платоником или академиком. Он не различает между древней, средней и новой академией[348] и утверждает, что есть лишь одна академия — академия самого Платона и его ближайшего ученика Ксонократа. Творения Платона являются ему источником истинной философии, и он понимает их в духе Ксонократа, вместе с которым он усиливает пифагорейские элементы платонизма и его дуализм и у которого он заимствует многие богословские и этические положения[349].
Иногда Плутарх выражает свое учение непосредственно в неопифагорейской форме, сводя все сущее к двум началам — единице и неопределенной двоице[350]. Но в самом этом неопифагорействе он видит чистое выражение платонического дуализма.
«Не следует полагать начала всего в бездушных вещах. как это делают Демокрит и Эпикур; не следует также предполагать вместо со стоиками единый Логос, создавший бескачественную материю, единый Промысел, господствующий во всей Вселенной. Невозможно существование чего-либо дурного там, где Бог есть причина всего, и невозможно существование чего-либо доброго там, где Бог не есть причина ничего» (De Is. 45). Плутарх ссылается на старинное предание, перешедшее к философам и поэтам от древних богословов и законодателей, предание, нашедшее себе выражение как в человеческом, так и в божественном слове и в мистических символах и обрядах греков и варваров. Согласно этому преданию, мир не есть игралище неразумного, бессмысленного случая, но вместе с тем не существует и такого единого разума, который управлял бы им, как кормчий судном или всадник конем. Ничто в этом мире не свободно от смешения добра и зла: существуют два противоположных начала идее противоборствующие силы, и отсюда вытекает смешение, господствующее в нашей жизни и в подлунном мире, изменчивом и полном неправильностей. Если ничто не бывает без причины и благо не может быть причиной зла, то необходимо допустить в природе особое начало для зла, как и особое начало для блага (ib.).
Такое начало Плутарх ищет в материи, обладающей самостоятельным бытием наряду с идеей. В отличие от Платона материя не есть для него чистое небытие (μη δν) или отвлеченная потенция происхождения. Плутарх принимает мифологическое изображение материи в «Тимес» Платона за философское определение: но его мнению, нельзя признать происхождение мира из ничего; он создан из данного «строительного материала»: греч. ύλη — материя и обозначает, собственно, «строительный материал». Особенностями этого материала, его сопротивлением, его самостоятельным движением и объясняется противоборство природы идее, противоречие обоих начал, определяющих мироздание. Плутарх прямо утверждает, что мир но произошел из небытия, а из состояния неустройства и безобразия (εκ του μη καλώς μηδ' ικάνώς έχοντος). Созданию мира предшествовало состояние хаотического беспорядка (άκοσμ'ια), причем этот хаос не был ни бестелесным, ни неподвижным, а следовательно, и не бездушным, так как он, очевидно, имел в себе самом начало своих движений; но до образования мира тело хаотической материи было бесформенно, безобразно, неустойчиво, а его движущее начало было беспорядочно и неразумно. Бог не сделал телом нечто бестелесное или душою — нечто бездушное; но, подобно тому как музыкант не создает голоса, а только согласует их, так и Бог не дал телам их телесные свойства или душе ее способности воображения и движения (το φανταστικόν και το κινητικόν), а только внес правильность, порядок и гармонию в тело и душу, которые прежде были лишены света и находились в состоянии неразумного, беспорядочного хаоса (De anim ргосг. in Tim. 5 сл.)[351].
Таким образом, Плутарх признает материал мира особого рода существом или сущностью (ουσία), обладающей телом и душою. Как существо телесное, материя обладает не только геометрическими свойствами протяженности, величины, фигуры, но и физическими свойствами пяти стихий, которые двигались каждая по своей природе в хаотическом смешении, предшествовавшем образованию мира (De def. orac. 37). Как существо одушевленное, материал мирового процесса имеет сам в себе свое начало движения: из чисто пассивной материи, образуемой благим демиургом, нельзя было бы объяснить ни беспорядочных хаотических движений, ни действительного мироздания с его несовершенствами. Нельзя также прибегать к помощи случая, что равносильно отказу от объяснения. По мнению Плутарха, его учение есть единственно правильное истолкование теории Платона, который в своей «Политике» сам признавал, что изначальное хаотическое состояние мира обусловливается особою неразумною душою[352]. Если движение имеет свою причину в душе как начале движущем, то порядок и гармония движения имеют свое начало и причину в разуме, который вносит в душу свет, меру, стройность и целесообразность. Не Бог распределил и разделил материю; она сама собою разделилась и в беспорядочном состоянии носилась в разные стороны, когда Бог, застав ее в столь великом неустройстве, упорядочил и устроил ее разумною закономерностью и соразмерностью[353]. Затем каждой части ее, каждой стихии, он дал особое разумное начало, особый «логос» в качестве образующего и охраняющего начала и таким образом создал столько миров, сколько было первичных тел (5 миров по числу 5 стихий)[354].
Таким образом, Бог, по Плутарху, не есть начало движения: наоборот, он есть скорее начало, удерживающее беспорядочное движение, регулирующее его, вносящее в него правильность и закономерность. Если в акосмическом, беспорядочном состоянии частицы пяти стихий стремятся разъединиться между собою и все же не могут выйти из своего хаотического смешения, то в космосе Бог разделяет и соединяет стихии в правильной пропорции и согласно законам разумной гармонии.
Начало движения, присущее материи, Плутарх называет душою, причем он различает устроенную, разумную душу, просвещенную высшим, идеальным началом, от неразумной, хаотической души, — первоначальной движущей силы вещества, которая является ему началом неразумного желания и вожделения и первой причиною зла (αιτία κακού). Однако, взятая сама по себе и в своем отношении к божественному началу, Платонова материя не есть только начало зла: в ней есть сила, противоборствующая добру, есть хаотическое влечение, но вместе с тем есть и восприимчивость к идеальному началу, к божественному семени, точно так же, впрочем, как и к противоположному влечению. Материя есть «матерь» и «кормилица» всего существующего, μήτηρ, τιΰ'ήνη, υποδοχή. Она дает материал демиургу, она воплощает в себе идею, и постольку она стремится к идее; но вместе она и разрушает в себе создания демиурга, постоянно переходя от состояния дезорганизации к организации и, наоборот, от организации к дезорганизации. Она есть место рождения и место смерти, она есть место борьбы Ормузда и Аримана, Озириса и Тифона, т. е. созидательного и разрушительного, благого и злого начала [67]. Она есть Изида, супруга Озириса, или Логоса[355], оплодотворяемая его семенем и вечно стремящаяся к своему небесному супругу, и она есть Нефтис, богиня смерти, супруга Тифона[356].
349
Ср. Volkmann, Leben, Schriften und Philosophie d. Plutarch von Chaeronea (1869) II, 14 сл. и R. Heinze, Xenocrates (1892) Гейнце, может быть, даже преувеличивает отчасти количество заимствований. Напр., он думает (с. 34), что самая философская аллогоризация мифа Озириса и Изиды заимствована Плутархом — если не в подробностях, то в общем, — предположение, едва ли имеющее уважительные основания.
354
«Что касается до числа миров, — продолжает Плутарх, — то я не стал бы настаивать, что их именно столько (т. е. 5). Но то мнение, согласно которому число миров полагается большим одного и вместе признается ограниченным, а не беспредельным, представляется мне не менее разумным, чем оба эти мнения, с одной стороны, ввиду того что материя, делимая и рассеивающаяся, по своей природе, не есть нечто пребывающее в единстве: а с другой стороны, ввиду того что разумное начало (логос) не допускает ее рассеиваться в бесконечность. Впрочем, здесь уместнее, чем где-либо, воздержаться от излишней уверенности и, припомнив Академию, удержаться на скользкой почве вопроса о бесконечности миров» (De def. orac. 37).
355
De Iside 53 ή γαρ Ϊσίξ εστί το τήε φύσεως Οήλυ, και Οεκτικόν απάσης γενέσεως καυό τιυήνη και ηανδεχής
356
Ib. 49. Тифон есть злая, неразумная душа мира — της ψυχής το παΟητικύν και τιτανικόν και αλογον και έμπληκτον του δε σωματικού το επίκηρον και νοσώδεξ και ταρακτικόν άωρίαις και Ουσκρασίαις и т. д. [69]