Вслед за помазанием сын Давида вступает на престол, и те иудеи, которые видели в нем простого человека, понимали следующим образом дальнейшую его судьбу, по правдивому изложению Ипполита (Philos. IX, 30): они признают, что «Христос произойдет из рода Давида, но не от Девы и Духа Святого, а от мужа и жены, подобно тому как всем суждено происходить от семени. Они утверждают, что Он будет царем над ними: муж воинственный и сильный, Он весь соберет народ иудейский и будет воевать против всех народов, после чего воздвигнет царствующий град Иерусалим, куда соберет весь народ, и вновь восстановит его в древних обычаях, царствуя, священствуя и пребывая в нем довольно долгое время. Затем воздвигнута будет война против воссоединенного народа; в этой войне Мессия падет от меча, после чего немного спустя наступит конец (συντέλεια) и воспламенение вселенной и таким образом исполнится ожидаемое относительно воскресения и воздаяния каждому по делам его».
Замечательно, что о рождении Мессии от девы не говорит ни один из памятников апокалиптической или раввинической литературы, так что предположение сторонников мифологической теории, будто сказание о рождестве Христовом случилось под влиянием предвзятой «мессианической схемы», лишено всякого основания, тем более что самый текст из Исайи (7, 14) никогда не объяснялся евреями в мессианическом смысле и допускал такое объяснение, лишь будучи оторван от своего контекста[508].
Итак, в апокалиптических воззрениях евреев эпохи Спасителя мы можем искать корень следующей «адоптианской» христологии — учения, сообразно которому сын Давидов усыновляется Богу и становится Мессией через помазание. Но с другой стороны, в еврейской апокалиптике мы находим и иные мистические представления о Мессии, как о предвечном, небесном «Сыне Человеческом».
В книге Даниила перед лицом «Ветхого» днями мы видим впервые образ «Сына Человеческого», грядущего на облаках небесных (7, 13). Он олицетворяет собою «народ святых Всевышнего», подобно тому как чудовища, предшествующие ему, олицетворяют собою царства языческих народов. «Сын человеческий», по-арамейски bar enas, точно так же как и соответственное еврейское ben adam, есть выражение необычное как в древнеарамейской, так и в древнееврейской прозе и принадлежащее к торжественному языку поэзии. Еврейское adam — человек — обозначало понятие собирательное, как русское «люд»; люди во множественном числе назывались бен адам — «сыны человеческие», а в единственном числе употреблялось слово иш (is), «муж». «Сын Человеческий» встречается лишь в поэтической речи, на которую указывает в данном тексте и необычное выражение «Ветхий днями». Даниил видит на облаках «как бы Сына Человеческого» (k bar e nas), т. е. человеческий лик[509].
В тесной связи с этим видением Даниила стоит образ Сына Человеческого в «притчах» Еноховой книги и образ человека (quasi similitude hominis) в четвертой книге Ездры (XIII, 3).
В «притчах» «Сын Человеческий» представляется мессианическим термином. Сын Человеческий есть избранник Божий, грядущий царь и судия вселенной, чаемый Мессия (48, 10; 52, 4). Лицо его подобно лицу человеческому и вместе прекрасно, как лицо ангела (46, 1). Он обладает высшей праведностью, мудростью и силой. Праведность обитает с ним, и мудрость, которая не может найти себе места на земле, почиет в нем (49, 3): тайны ее истекают из уст его (51, 3). В нем пребывает «Дух разумения, и дух силы, и дух тех, которые почили в праведности». Он есть носитель откровения и придет обличить все тайное и сокровенное, раскрыть правду и обличить тайны греха и беззакония (46, 3; 49, 2, 4). Общее воскресение последует за его пришествием (51, 1; 61, 1), и перед лицом его всякая неправда исчезнет как тень (49, 2). Ему дан весь суд. Он воссядет на престол славы и будет судить не только людей, но и ангелов (51, 2; 55, 4; 61, 8; 69, 27). Никакая ложь перед ним невозможна, и одним словом уст своих он убьет нечестивого (62, 2, 3). Тогда грешные вместе с падшими ангелами будут ввергнуты в вечный огонь, а праведные облекутся в славу и будут блаженствовать вместе с Избранником в непосредственном присутствии Господа духов (45, 4; 62, 14).
Сын Человеческий есть существо предвечное. Прежде нежели были сотворены солнце и знаки зодиака, прежде чем созданы были звезды, его имя называлось перед Господом духов (48, 3). Он будет светом в просвещение язычников и надеждой смущенных сердцем; перед ним преклонят колени все сущие на земле, «и посему он был избран и сокрыт перед Господом до сотворения мира» (ib. 6). Енох видит Избранника между крыльями Господа духов, и все праведные блистают перед ним во свете, и уста их полны благословения и хвалы (39, 6).
Таким образом, Мессия есть предвечное небесное существо, стоящее в тесной связи с миром небесных духов. «Господь духов, — говорит Енох, — созовет все воинство небесное и всех святых ангелов сил и ангелов начальств, и Избранника, и прочие силы над водами и землею» (61, 10). Мессия, следовательно, является здесь одною из первосозданных небесных тварей Божиих, подобно великим архангелам, и во всяком случае причисляется к воинству небесному, хотя и оно подсудно ему. Аналогичное представление встречаем мы у ебионеев Епифания[510] и у елкезайтов — также еврейской секты, которая чтила Сына Божия в образе исполинского ангела, передавшего священную книгу пророка Елксаи.
К сожалению, время происхождения «притч» Еноховой книги всего более спорно; были ученые, которые признавали эту часть христианской вставкой и в особенности в «Сыне Человеческом» усматривали явный след интерполяции[511]. Однако большинство критиков основательно отвергают такое предположение, указывая, что никаких специфических христианских черт в этом «Сыне Человеческом» не замечается вовсе[512]. Следует иметь в виду, что с самым образом предсуществующего Мессии соединялись иногда прежние грубые представления о земном благоденственном царстве Сына Давидова. Так, в четвертой книге Ездры Мессия, «Сын Божий», является предвечным-существом (Ipse est, quem sonservat altissimus multis temporibus qui per semet ipsum liberabit creaturam suam [33]); одним дыханием уст своих он уничтожает своих врагов (13, 26 сл.). 11 между тем мы узнаем, что царство этого Мессии продлится всего 400 лет, по истечении коих он умрет вместе с прочим человечеством: et erit post annos hos et morietur filius meus Christus et omnes qui spiramentum habent hominis [34] (7, 29).
Насколько понятия о предсуществовании Мессии и с ним благ грядущего века были распространены в эпоху пришествия Спасителя? Мы не имеем никакого основания полагать вместе с Бальдепшпергером, чтобы небесное предсуществование Мессии было «догматом» в известных кругах еврейства того времени[513]. Мало того, сам Шюрер (II, 503) чрезмерно преувеличивает значение идей о предвечном существовании благ грядущего века: такие идеи, несомненно, зарождались, но развились они гораздо позже и в самом Талмуде играли сравнительно скромную роль. Спасение предопределено от века, оно близко, оно есть у Бога, существует уже в идеальной божественной действительности — вот религиозная мысль, которая лежит в основании такого рода понятий: отсюда выводилось впоследствии и то, что все средства спасения, все посредники его имеют предвечную реальность — закон, храм, праотцы, имя Мессии, скиния, ковчег, «покаяние», наконец, самый Израиль. Дальман указывает, что древнейшие памятники раввинической литературы знают лишь о предсуществовании имени Мессии, а в позднейших памятниках предвечное существование приписывается Мессии наравне со всеми человеческими душами, с тою, впрочем, разницею, что дело идет здесь не об одной душе, а о всей личности Мессии: он должен явиться внезапно, как совершенный человек, значит, он находится где-либо, на земле или на небе, в раю, куда он был восхищен. Впоследствии встречалось даже мнение, согласно которому в нем видели возвращающегося Давида или Езекию[514]. Спасение готово, оно может наступить с часу на час, во мгновение ока, — значит. Мессия существует уже, и ему остается лишь явиться, как и новому Иерусалиму.
508
К тому же евр. alma значит не παρθένος, a νενις, «юница». Usener (Weinachtsfest, 1899, 70 сл.) старается приводить параллели из греческих мифов, что является грубой ошибкой. Единственный пример чудесного зачатия в позднейшей еврейской литературе мы находим в сказании о Мельхиседеке, сохранившемся в славянских текстах, изданных Тихонравовым (Памятники отеч. русской литературы 1, 26–31), и в продолжении слав. книги Еноха (по рукописи Е. Барсова, изд. М. И. Соколовым, гл. XXIII), см. ниже. О девстве матери Моисея в позднейшей евр. легенде см. Edersheim I, 188. Отрывок из (неизвестной нам) книги Баруха, цитируемой в Altercatio Simoni Judaei et Theophili Christiani — hie inctus meus… vulvae incontaminatae jaculatus [31] (Gebhardt u. Harnack Texte u. Unters, 1, 3, стр. 25), — несомненно христианского происхождения.
510
Epiph. haer. 30, 16: συ φάσκουσι δε εκ θεού πατρός αυτόν γβγεννησβυι αλλά κεκτίσΟαι, ως ένα τυν αρχαγγέλων, και ετι πβοισσοτίοως, αυτόν δε κυριεύειν και αγγέλων και πάντων υπό του παντοκράτορος πβποιημένοον [32].
513
Baldensperger, Das Selbstbcwusslsein Jesu (1892), 85. См. также Harnack, Dogmengesch. I, 755 сл. и A. Titius, Die neulcstamcntliclio Lehre von der Seligkeit I (1895) 6.
514
Dalman 105 сл., 245—8. Представление о родившемся, по восхищенном Мессии см. Gunkel Schopfung und Chaos 198 сл. (к Откр. 12, 5) и Vischcr, Die Offenbarung Johannis, eine judische Apokalipse in christlicher Bearbeitung 1886. Представление о «возвращающемся» Мессии, по-видимому, разделялось самарянами, у которых Мессия именовался «Возвращающийся» (ta` eb).