Это вот сочинение, дорогой Саллюстий, я создал самое большее за три ночи в согласии с тройственностью божественной демиургии[329] — насколько это было в моих силах <157c> и насколько не подвела память; я дерзнул посвятить тебе эту речь, поскольку ты счел мою раннюю речь на Кронии[330] не всецело лишенной достоинств. Если же ты желаешь чего-то более мистического и совершенного, читай об этом сочинения вдохновенного Ямвлиха[331], ты найдешь в них совершенную мудрость, которую только в силах открыть человек. <157d> Но возможно, великий Гелиос подаст и мне не меньшее о нем знание, и да научу всех, а особенно достойных. Пока же дает бог, почтим любимого богами Ямвлиха, источника мысли, из которого черпал я, из многого — малое и как придется. Я твердо уверен, что не будет никого совершенней его, даже если некто положит много труда или скажет много нового — такой человек, как это обычно и бывает, выйдет за пределы истинного знания богов. <158a> Если бы эта речь писалась мною как поучение, то такое предприятие после Ямвлиха, вполне вероятно, оказалось бы суетой. Но я желал произнести благодарственный гимн богу, полагая сказать здесь о его сущности по мере моих сил. Ибо сказано:
Я отношу эти слова не только к жертвоприношениям, но также и к молитвам, <158b> которые мы возносим к богам. Потому, в третий раз, я молю Солнце, Царя Всего, быть милостивым ко мне за мое рвение, дать мне благую жизнь[333], более совершенное разумение, божественное мышление и, когда придет срок, кротчайшего [πραοτάτην] освобождения от жизни, наступившего во благовремение; <158c> дай мне взойти к тебе после этого и пребывать с тобой, лучше всего, вечно; если же это более, чем моя жизнь заслуживает, то пусть я пребуду с тобой множество многолетних периодов!
Гимн к Матери Богов
Речь 5
Культ фригийской Кибелы — Матери Богов, известной в латинском мире как Великая Матерь (Magna Mater), был первым из восточных культов, усвоенных римлянами. В пятой речи, которая так же, как и четвертая, представляет собою гимн, Юлиан описывает вступление богини в Италию в III в. до н. э. В Греции она была известна задолго до этого, однако более цивилизованные эллины не приняли, в отличие от римлян, множества диких особенностей культа: оскопленных жрецов, галлов, и поклонения Аттису. Они предпочитали более сдержанный культ сирийского Адониса. В Афинах Мать Богов была довольно рано отождествлена с Геей, Матерью-землей, и они слились до полной неразличимости. Однако Юлиан, и в этом он ближе римлянам, чем грекам, не стал уклоняться от восточного понимания Кибелы как возлюбленной Аттиса, которой служат евнухи-жрецы и для культа которой характерны экстатические неистовства, описанные Катуллом. Но он прежде всего неоплатоник, и цель его гимна, как и предыдущего, — адаптировать к своей философии общераспространенный культ и придать его таинствам философское истолкование.
Митраистская религия, стремившаяся примирить и другие культы империи, с самого начала объединила почитание Великой Матери с богом-солнцем, и Аттис оказался наделен характерными чертами Митры. Хотя гимн Юлиана написан в честь Кибелы, автор уделяет большое внимание Аттису. Изначально миф о Кибеле символизировал смену времен года: исчезновение бога-солнца Аттиса — это приход зимы; его оскопление суть бесплодие природы, когда Солнце умерло; его возвращение к Кибеле — приход весны. Во всем этом он выступает двойником Персефоны у греков и Адониса у сирийцев. Юлиан интерпретирует миф в связи с тремя мирами, описанными в четвертой речи. Кибела есть начало высшего, умопостигаемого мира, источник умных богов. Аттис — не просто бог-солнце, но он есть принцип второго, умного мира, сходящего в видимый мир, чтобы дать ему порядок и плодородие. Юлиан выражает свойственное неоплатоникам отчуждение и неприязнь к материи, к изменчивому и множественному. Кибела, умопостигаемое начало, желала бы удержать Аттиса — воплощение Ума — от связи с материей. Его раскаяние и оскопление символизирует победу единства над множеством, Ума над материей, а возвращение к Кибеле — бегство наших душ из мира бесконечных порождений.
Юлиан следует Плотину (см.: Эннеады, 1.6.8; 3.6.19; 5.1.7), рассматривая мифы как аллегории, которые должны быть истолкованы философом и теософом. Они суть загадки для разрешения, и парадоксальный элемент в них предназначен для того, чтобы обратить наши умы к сокрытой в них истине. А для профанов достаточно и голого повествования мифа. Подобно всем неоплатоникам, Юлиан временами употребляет по отношению к божествам слова, подразумевающие человеческие немощи или развитие во времени, но затем берет их назад, поясняя, что они должны быть понимаемы в ином смысле. Его отношение к мифам проявляется еще более определенно в его речах К киникам и К Ираклию кинику (см.: К Ираклию кинику, 206d). Пятую речь Юлиана весьма сложно понять в отрыве от четвертой, и обе они должны представлять большие трудности для читателя, незнакомого с Плотином, Порфирием, Саллюстием (О богах и мире) и с сохранившимися трактатами и фрагментами Ямвлиха. Данная речь написана Юлианом в Пессинунте, главном центре культа Кибелы во Фригии, на пути в Персию в 362 г.
329
О тройственности божественной демиургии см.: Прокл.