Ты — египтянин, но не иерей, а всеядец — тот, кто ест всё, "как зелень травную"[483], — знаешь, думаю, слова галилеян. <193a> Едва не позабыл сказать, что все люди, живущие близ моря, да даже и те, что живут в отдалении от него, поглощают морских ежей, устриц и подобного рода существ, даже не разогревая. Отчего же их ты находишь достойными удивления, тогда как Диогена считаешь существом жалким и омерзительным, не желая понять, что то, что едят они, ничуть не менее плоть, нежели то, что вкушал Диоген, разве что мясо осьминога понежнее, а остальных погрубее. В любом случае, осьминог бескровен, равно как и полипы, однако все они одушевлены — и носящие панцирь, <193b> и осьминог, наконец, все они страдают и наслаждаются, что является отличительной особенностью живого. Мы не должны расходиться в этом вопросе с платоновским мнением[484] об одушевленности также и растений. Далее, я полагаю, что для тех, кто способен следить за [моей] речью, очевидно, что сделанное благородным Диогеном не было ни неразумным, ни противозаконным, ни чуждым нашим нравам, если критерием суждения будет выступать не сравнительная твердость и мягкость мяса, но удовольствие и неудовольствие гортани. <193c> Значит, сыроядение не оскверняет, ибо сами вы занимаетесь почти тем же: так обстоит не только в случае бескровных, но и обладающих кровью. Вот вы чем, похоже, отличаетесь от Диогена: он думал, что должен употреблять такую пищу, которая проста и природна, вы же считаете, что прежде должно приготовить ее с солью и многим другим ради удовольствия и тем самым чините насилие над природой. Достаточно об этом.
Конец и цель кинической философии, <193d> как и всякой философии, есть счастье — счастье, которое состоит в жизни, согласной природе, а не согласной мнениям большинства. Таковы же растения и все животные, когда каждое достигает предназначенной ему по природе цели. Но и среди богов осуществляется это определение счастья, ибо их состояние совершенно естественно, и они равны себе в своем бытии. <194a> Не иначе обстоит дело и в случае с человеком: нам не следует много заботиться о своем счастье, словно бы мы были скрыты от самих себя. Ни орел, ни платан, ни что-либо иное, имеющее жизнь, — растение ли, животное ли — попусту не беспокоятся ни о золоте, ни о крыльях, ни о том, как иметь серебряные побеги, ни о том, чтобы жало или шпоры были из железа или, сказать лучше, из адаманта, но чем природа изначально украсила их, то, полагают они, и служит им, чтобы быть им сильными, быстрыми, защищенными, а если так, то и счастливыми, и цветущими. <194b> В таком случае, разве не смешно, что человек пытается найти счастье где-то вне себя и думает, что богатство, происхождение, друзья, вообще — все подобные вещи обладают высшей ценностью? Ибо если природа наделила нас именно тем, чем и прочих живых существ, то есть телами и душами, подобными душам животных, то нам не нужно хлопотать ни о чем большем, но стоит удовлетвориться и этим, как и остальные животные, <194c> довольствоваться телесными преимуществами и добиваться счастья в этих вещах. Однако в нас внедрена душа, не имеющая ничего общего с душами других живых существ, различны ли они по сущности или же нет, но человеческая душа только по энергии превосходит животную, так же как, я полагаю, чистое золото превосходит золото, смешанное с песком, — некоторые люди ведь держатся этого учения о душе в качестве истинного; <194d> в любом случае, мы сознаем свою большую, сравнительно с животными, сознательность. Согласно мифу Протагора[485], природа, как честолюбивая и многодарящая мать, наделила своими благами животных, нам же вместо всего этого был дан Зевсом ум — именно в нем и должно полагать нам счастье, в могущественнейшем и превосходнейшем в нас.
482
485
См.: Платон. Протагор, 321a–b; Платон тем не менее говорит, что похищение огня Прометеем сохранило человечество и что позднее Зевс даровал людям искусство государственной жизни.