Рассмотрим же, не был ли Диоген превосходнее тех, что придерживались этого учения, ведь он безо всякого принуждения подвергал свое тело трудам, чтобы сделать его сильнее, нежели оно было по природе. <195a> Но он позволял себе действовать только в границах, отведенных логосом, указывающим, что должно нам делать, телесных же волнений, потрясающих душу, тех, что окружают нас и принуждают к многоделанию, он вообще не допускал. В результате такой аскезы муж делает свое тело более мужественным, нежели тот, кто добивается олимпийского венка, а <195b> его душевное расположение таково, что он счастлив, так что становится он ничуть не меньше царя, если даже не больше, и Великого Царя, как в те времена эллины называли царя персов. Значит, тебе кажется ничтожным человек,
— и даже ячменного хлебца, о котором Эпикур сказал, что если кто имеет его в изобилии, то ничем не умален в счастии пред богами. Диоген, конечно же, не состязался с богами, <195c> но жил счастливее того, кто прослыл счастливейшим средь людей, он и сам говорил, что живет счастливее любого человека. Если же ты не веришь мне, испытай этот образ жизни на деле, а не на словах, и ты познаешь это на своем опыте.
Хотя, пожалуйста, давай сперва испытаем его словом. Может, ты думаешь, что свободное состояние для человека есть начало всяческих благ, я имею в виду, конечно, то, что люди обычно называют благами. Как можно отрицать это? <195d> Ибо и имущество, и богатство, и происхождение, и телесные сила и красота, и все подобного рода вещи, хотя не представляются приносящими счастье их обладателю, но разве они не суть блага его хозяина? Кого же мы считаем рабом? Разве не того, кого покупаем за количество серебряных драхм, равное двум минам или десяти золотым статирам[487]? Возможно, ты скажешь, что такой человек есть действительно раб. Но почему? Потому что мы серебром расплатились за него с продавцом? Но тогда и наши солдаты, выкупаемые из плена, <196a> суть рабы. Однако законы дают им свободу, когда они возвращаются домой, и мы выкупаем их не затем, чтобы они стали рабами, но — чтобы свободными. Видишь, недостаточно отдать серебро, чтобы купить раба, но чтобы имел место истинный раб, должен быть и иной господин — человек, принуждающий его делать то, что прикажут, а в случае отказа, говоря словами поэта, тот будет
Рассмотри вслед за этим: разве не столько суть над нами господ, сколькие заставляют нас служить им, чтобы не быть наказанными и не претерпеть боли и скорби? Может быть, ты думаешь, что наказание имеет место, лишь когда на раба замахиваются и бьют его палкой? Даже самые свирепые хозяева не делают этого со всеми своими рабами, бывает достаточно и слова, и угрозы. Никогда не думай, возлюбленный, <196c> что ты свободен, в то время как желудок и то, что ниже его, повелевают тобой, ибо при таком положении дел ты имеешь господ, наделяющих тебя удовольствиями и способных тебя их лишить, и даже если ты стал сильнее их, то до тех пор, пока ты рабствуешь мнению многих, ты не достиг еще свободы, не попробовал ее нектара,
Не о том говорю, что мы должны быть перед всеми бесстыдны <196d> и делать то, что не должно; но — что когда мы нечто отвергаем или делаем, это должно оказываться для нас благим или дурным не в силу мнения большинства, не в силу этого должны мы действовать или избегать действий, но в силу логоса и Бога, что внутри нас, то есть Ума[491], — это должно останавливать. Что же касается большинства, то ничто не препятствует ему следовать общим мнениям, ведь это лучше, чем полное бесстыдство — ибо люди <197a> по природе расположены к истине; муж же, уже живущий согласно уму, способен сам судить и находить истинные логосы, и ему отнюдь не свойственно следовать в чем-либо законоположениям большинства о благих и дурных поступках.
486
Диоген Лаэртский, 6. 38 (пер. М. Гаспарова). См.: Юлиан.
490
Клятва, бытовавшая среди пифагорейцев, которые считали четверицу, сумму первых четырех чисел натурального ряда, символом соразмерности и совершенства. См.: Аэций Плакида, 1. 7;