«И все-таки! А почему не знаю…»[131]
И все-таки! А почему не знаю…
На склоне лет, собрав мои стихи,
Я за столом сижу и размышляю —
Какие все ж удачны иль плохи…
Тяжелый выбор! Ведь меж этих строчек
Кровинки сердца или боль мечты.
И, оторвавши фиговый листочек,
Я собственной стыжуся наготы.
Но Муза, спутница моя сыздетства,
Мне шепчет целомудренно о том,
Что даже скромное мое наследство
Не должен я оставить под замком.
И что мое свидетельство о веке,
В котором я участвовал и жил,
Быть может, в будущем возбудит человеке
Порыв любви и пробу новых сил…
Я вас люблю, стихи мои, до боли
И даже ненавидеть вас готов,
Когда ненужное приходит поневоле,
А для важнейшего не хватит слов…
Плоды мечты, бесплодные мечтанья,
Вас записать мой подвиг не велик,
Но я пишу, как пишут завещанье,
Я вас пишу, как пишут свой дневник.
Себя терзая в поисках ответа
И никогда не находя его…
(Да унесет спасительная Лета
Мучительное слово: «ничего»!)
А впрочем, оправдания не надо,
От одиночества спасенья нет…
Поэзия — отрава и отрада,
Но ведь не логикой живет поэт…
ОПУБЛИКОВАННЫЕ СТИХИ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ
Баллада («Не был брошен женщиной любимой…»)[132]
Не был брошен женщиной любимой,
Никого из близких не терял,
Бури, войны — проходили мимо,
Был здоров, хоть от рожденья вял.
Так. Но это просто и печально…
Стал ему весь белый свет не мил…
Может быть, и трудно жить нормально.
Может быть, он никогда не жил.
Вечерело. Он сидел без света,
Замечтавшись, Бог весть, отчего,
Скомканная старая газета
Шелестела под ногой его.
«Завтра будет интересный номер…»
И дрожала желтая рука —
«Все прочтут: Иван Иваныч помер,
Застрелился… Вспомнят чудака…
Скажут: как непостижимо это,
Жаль, ушел, а славный был такой…»
И касались пальцы пистолета,
Приучались к стали ледяной.
И уже глаза его темнели…
«Надо кончить». — И готов заряд…
А в стене у незаметной щели
Любопытствовал холодный взгляд…
«Ну, пора!» И не дрожало дуло —
Пуля в сердце. — Кончены дела.
И по телу тихому скользнула
Взгляда неотрывного игла…
…Я, свидетель, с темным искушеньем
Видевший, как просто умирать,
Я бы мог естественным движеньем
Эту волю к смерти оборвать.
«Приди ко мне и ласковый, и милый…»[133]
Приди ко мне и ласковый, и милый,
И разгони несметную печаль.
В заветный час, когда угаснут силы,
Разочарует ветреная даль.
Я только часть земной, убогой скуки,
Зерно любви, звено меж двух миров,
Я только горсть испепеленной муки,
Осколок духа и обрывки снов.
От гордых строф об истине, о сути,
О горнем свете, о больших делах
В гробу души осталась капля мути,
Песчинки слов и суеверный страх.
Я изменил… Но вновь вернулся к лире
Опоре жизни и основе сил —
И вот брожу один в подлунном мире,
Как некогда Орфей в аду бродил.
Сгорают дни — глубокие, как ночи,
Проходят ночи — легкие, как свет…
Час от часу коварней и жесточе
Горят огни… А Эвридики нет.
«Мне сегодня грустно отчего-то…»[134]
Мне сегодня грустно отчего-то —
День как день, а на душе темно.
Осени сусальной позолота
Просится, нескромная, в окно.
Не уйти. И веки опускаю —
Не печалить мира Твоего.
Господи, я ничего не знаю
И не обещаю ничего.
Только праведники и безумцы,
Только мученики и творцы,
Изуверы или вольнодумцы,
Или безрассудные борцы,
Только те, которым в мире грубом
Цель дана — стихами не живут,
Я же одиноким однолюбом
В мир пришел и цепенею тут.
Я живу в неосвещенной келье,
В темной гуще девственных лесов,
И мое нелегкое веселье
Процвело отчаяньем стихов.
Качества высокого волненье
Вдохновеньем кто-то назовет.
Господи, вдохни ж успокоенье
От немилых и тугих забот.
Или ты в тумане мирозданья
Так решил — и кроток, и суров —
Чтобы мне и впрямь до окончанья
Холодеть от горестных стихов?
«Мне о любви не говорить, не петь…»[135]
Мне о любви не говорить, не петь,
Но руки сжать и, уронив на руки
Пылающую голову, сидеть,
Перегорать отчаяньем разлуки.
вернуться
И все-таки! А почему — не знаю. Отправлено в письме В.Л. Андрееву от 5 июля 1973 г. с обозначением места и даты написания — Neris-les Bains, 3/VII <19>73; та же дата в ОэБЛ I (в тексте имеются незначительные отклонения от позднейшей, книжной, редакции).
вернуться
Приди ко мне и ласковый, и милый. Э, стр. 68. Послано в письме к дочери из Парижа в Израиль (30 ноября 1972) с датировкой 1932/1972 и следующим комментарием: «Золотко, пишу в café без приписки Флорочки (она сейчас у больной Poski). Это стихотворение 40-летней давности, но оно еще живет во мне. Оно очень созвучно знаменитому стихотворению Блока: «О подвигах, о доблести, о славе я забывал на горестной земле, когда твое лицо в простой его оправе передо мной сияло на столе»…<У Блока: «О доблестях, о подвигах, о славе…» и в третьей строфе без «его»> Целую нежно». В отличии от опубликованной версии: в 1-й строфе: «И разгони предвечную печаль», «В заветный час, когда угаснут силы»; в 3-й: «От гордых слов об истине, о сути», «На дне души осталась капля мути/ отрывки строф и суеверный страх»; в 4-й: «Я изменил, но вновь вернулся к Лире,/ Основе жизни и опоре сил»; заключительная строфа совершенно иная: «…Но Ангел жизни нежно улыбнулся,/ Крылом меня заботливо укрыл,/ И в новом мире новым я проснулся/ И жалобы юдольные забыл».
вернуться
Мне сегодня грустно отчего-то. Э, стр. 70.
вернуться
Мне о любви не говорить, не петь. Э, стр. 71. В АБЛ датировано 9/VI <19>26. Ср. об этих стихах в воспоминаниях Луцкого об С.А. Иванове.