«Оскорбленный огромной нескромностью…»
Оскорбленный огромной нескромностью
Расцветающих громко полей,
Прохожу со своею бездомностью
В утонченную тень тополей…
«И не инеем я запорошена,
И не синей любима весной»…
Как печальная гостья, непрощенно
Пролетает твой голос глухой…
О, весна, если правда несмелая
Это — ты, дай забыть, заворожь!..
Но глядит равнодушная, белая
Прямо в душу — спокойная ложь…
Отрывок из поэмы («…Вот срок настал. И сорок сороков…»)
…Вот срок настал. И сорок сороков
Сорвал набат на бой за Бога…
А ты, живущая средь облаков
В своем уединеньи строгом,
Ты, — черную таскавшая тоску
Такой непрошенною ношей
Уж восемь осеней — Москву,
Москву, — Святых обитель и святошей,
И чернокнижников, и чернецов
Древнепрестольную ограду,
Душа, душа, за столько душных снов
Вновь обретаешь ты в награду…
И золотым стремительным пучком
Влетаешь ты обратно в тело,
Чтоб переплавить сердце — снежный ком,
Где кровь оледенела…
Плыву. И море — чудеса…
Соленый запах влаги.
Мечты. На мачтах — паруса
И на фелюге — флаги…
Эй, ветер, ветер, запоем!
Эй, запоем — запоем!
Нас только двое, но вдвоем
Мы музыку удвоим…
Эй море, море — синева!
Но ты не всех синее…
Есть Дон, и Волга, и Нева,
И лента Енисея…
Эй, море, море, не мори!
Возьмешь измором душу…
Ты, я и ветер. Ровно три!..
И вот уж вижу сушу…
Пою и слушаю. Вдали
Чуть слышны отголоски,
И берега моей земли —
Две плоские полоски…
Скорей, вот пристань! Эй, пристань!
И звонкий якорь брошен…
Родная Русь, больная рвань,
Прости, коль я непрошен…
Сон («Я сплю. А надо мной заря…»)
Я сплю. А надо мной заря,
Как давняя обида…
И снится мне — я сын царя,
Я сын царя Давида…
Иду по берегу реки,
Должно быть Иордана,
И бронзовые рыбаки
Выходят из тумана…
Проходят медленно стада,
Пастушками ведомы,
И в отдаленья — города
Неведомо-знакомы…
И — будто ангел с вышины
Дохнул на эти долы,
Так воздух полон тишины,
И голубой и голый…
Благословенья колыбель!
Как здесь легко и ясно…
И в тростнике моя свирель
Качалась ненапрасно…
Она на ветре меж ветвей
Ждала, дрожа упруго,
И было ждать так сладко ей,
Чтоб стать моей подругой…
О, миг любви! И ты настал…
Склоняюсь к ней устами…
Так женщину не целовал
Никто под небесами…
А за рекой — заря-алтарь
Во славу Адоная,
И пел Давид, отец мой, царь,
Меня благословляя…
«Душа живет. И в униженьи…»
Душа живет. И в униженьи,
Неистребимая она,
Чуждаясь мудрых откровении
Последней истиной явна…
И только шлет слова глухие
Недосягаемой звезде…
Не так ли ты, моя Россия,
Живешь наперекор беде?..
«Здравствуй, веселое горе!..»
Здравствуй, веселое горе!
Голая радость моя!
Вот — на ветвях, на заборе
Хохот и плач сентября…
Вот заискрились лампады
Под виноградной парчей…
Кончили ткать шелкопряды
Осени плод золотой…
Вот по полям в перелесок,
Шелковым платьем звеня,
Тихо проходит Невеста
И осеняет меня…
И завертелся в круженьи
Неба и веток промеж
Ветра, и листьев, и пенья
Золотовейный мятеж…
Это опять ворожеи
Неизменяющий зов…
И на деревьях, как змеи,
Виснут обрывки стихов.
Это опять у Кащея
Нищим похищенный клад…
И по тропам, по аллеям
Брызги червонные в ряд…
И непонятные речи
Неумолимой земли…
Тело мое человечье
В тихий собор понесли…
«По улице томительно и жалко…»[149]
По улице томительно и жалко
Текла густая человечья речь,
Спешил фонарщик с огоньком на палке,
Чтоб хоть какой-нибудь огонь зажечь…
Бродили люди. Делали делишки
И продавали Бога второпях,
С девчонками развязные мальчишки
Уединялись в городских садах.
А я худел и наливался желчью,
Артерии вздувались на висках,
Судьбу хулил — глухонемую, волчью,
Успокоения искал в стихах…
вернуться
149
По улице томительно и жалко. К этому стихотворению семантически и интонационно-ритмически близко стихотворение Д. Кнута «Набережная» (впервые: ПН, 1934, № 4677,11 января, стр. 3; затем включено в его сб. стихов «Насущная любовь», 1938).