Я чувствовал, как, вечность наполняя
Своим дыханием, был близок Бог…
Он тихо звал, мой дух опустошая,
А я хилел и отвечать не мог.
Душа моя, вкусив земного знанья
Горчайшии плод, томилась в пустоте
Надеждой на иное процветанье
Воспоминаньем о небытие.
3. V<19>26
«Господь, Господь, один, единый…»[150]
Господь, Господь, один, единый
Твой мудрый, Твой пречистый луч…
И я — свободный и невинный,
Взойду сверкающею льдиной
Из глубины морей — до туч…
И пусть свинцовым взором Вия
За мной сорвутся в туголет
Воспоминания глухие —
Там в небесах моя Россия
Огромным голосом поет…
21. V<19>26
Душа мятежная, живи!
Два в мире чуда от богов —
Возникновение любви
И зарождение стихов…
1. VI <19>26
«Я закрываю плотно дверь…»
Я закрываю плотно дверь,
Предчувствием смутным обезволен.
Не трогайте меня теперь,
Не трогайте меня — я болен…
О ней, о ней, все об одной —
Одна мечта, одна забота!
Но музы призрак предо мной
Явится медлит отчего-то…
Немая музыка во мне,
Все узницей она таится…
О, сердце, раскались огнем —
Тогда она осуществится.
И горькой совести теперь,
Я знаю, до конца тревога…
Не трогайте меня: я — зверь,
Я — ангел, не узнавший Бога…
5. IX <19>26
Сон(«На ярмарку штампов, базар велеречий…»)[151]
На ярмарку штампов, базар велеречий
Собрались поэты, пророки, предтечи
И бродят и ищут среди балаганов
На вывесках ветхих «цветистых обманов»…
И сам я, поэтик и странник по миру,
Забрел на базар обновить мою лиру…
Какое смятенье! Пройти невозможно,
За каждую строчку дерутся безбожно…
А я, утомленный, прижавшись к забору,
Взираю на стаю, на стадо, на свору…
— Какая потеха! И что за охота
Так страстно ломиться в гнилые ворота…
В глухой балаган ярлыки зазывают,
Стоят продавцы и, скучая, зевают,
Торгуют, торгуют — все тем же товаром —
«Цепями судьбы» и «любовным пожаром».
И цепи, ржавея, звенят на стене,
Любовный пожар — сковорода на огне…
А дальше — по трубочкам «слезы» в стаканы,
На полках развешаны «грезы», «туманы»…
— На гривенник дайте мне «крыльев могучих»,
А мне на полтинник «лобзаний», да жгучих,
Два пуда «позора», «печалей» штук восемь,
Немножечко «счастья» и рифму на «осень»…
О тут я, не выдержав, страхом объятый,
Поспешно покинул базарчик проклятый.
«Рыдай опять, свободы вечный дух…»[152]
Рыдай опять, свободы вечный дух,
Россия вновь осиротела,
Еще один святой огонь потух,
Еще одна душа перегорела…
Ей солнца твоего не увидать,
Не вынесла она разлуки…
Рыдай, рыдай, отчаянная мать,
Детей обрекшая на муки…
Теряла ты и потеряла вновь.
О, цепенеют дни глухие…
За душу кроткую, за подвиг, за любовь
Рыдай и помолись, Россия.
15. II <19>27
«Мы плыли долго и упорно…»[153]
Мы плыли долго и упорно
Стихиям всем наперекор,
С огромным ветром стихотворным
Ведя серьезный разговор.
Нас провожали альбатросы
И чайки реяли во след…
Под реей крепкие матросы
Себе готовили обед…
Скрипели скрепы, пели снасти,
Ругался грозный капитан…
В единственной прекрасной страсти
Кипел суровый океан.
А ты нас дома ожидала
За палисандровым столом,
Все думала: «Еще им мало,
Еще не вспомнился им дом».
Голубушка, в кисейной шали
Тряс плечики твои озноб…
А мы, беспутные, летали,
О рифмы расшибали лоб…
О, Пенелопа, ты грустила,
И, старый штопая чулок,
Ты, как Европа, уронила
С проворной ножки башмачок.
21. X <19>27
«О, старость, если б ты могла…»
О, старость, если б ты могла…
О, если б молодость, ты знала…
Какие важные дела
Душа отважная свершала б…
Но нет… Вперед не заглянуть,
И что прошло, того не стало…
Так тянется бесцельный путь
Без окончанья, без начала…
Воспоминаний страшный груз,
Надежды радостные крылья…
И голос одиноких муз,
Развеянный с дорожной пылью…
19. I <19>28
«Есть свет, невидимый глазам…»
Есть свет, невидимый глазам
(О я не про лучи Рентгена),
Есть свет, неявленный глазам
В непроницаемой вселенной.
Но радость редкая дана
Душе возвышенной и тонкой,
И проясняется она
Светочувствительною пленкой.
29. II <19>28
«Мир безграничного томленья…»
Мир безграничного томленья,
Мир бледнокровной суеты,
Когда же ветром откровенья
Спасешь меня, овеешь ты?
Когда возвысишь и взволнуешь
И подлинного бытия
Вдохнешь стремительные струи
В преображенного меня?
вернуться
Господь, Господь, один, единый. Соединение образов «Вия» и «России» (в том числе и как рифмующихся) см. также в стихотворении «…А потом завыли Вии…» Последнее двустишие, возможно, ритмическая рефлексия на финал блоковской «Равенны» (1909): «Тень Данта с профилем орлиным/ О Новой Жизни мне поет»; ср. к этому в стихотворении Г. Раевского «Ни муз, ни хоров, ни Орфея…» (Георгий Раевский. «Строфы» 1923–1927 (Париж, 1928), стр. 40): «Кулисы рушатся. В разрывы/ Глядит пустынный небосвод —/ И ветер страшный и правдивый/ Об одиночестве поет».
вернуться
Сон. Возможно, импульсом этому стихотворению послужили книжные базары, устраивавшиеся Издательской коллегией парижского объединения писателей, где шла дешевая распродажа книг.
вернуться
Рыдай опять, свободы вечный дух. Написано на смерть С. А Иванова.
вернуться
Мы плыли долго и упорно. Нас провожали альбатросы — в сочетании с образом поэтического плавания — аллюзии на «Альбатрос» (1859) Ш. Бодлера и «Золотое руно» (1903) А. Белого: «Встали груди утесов/ средь трепещущей, солнечной ткани./ Солнце село. Рыданий/ полон крик альбатросов». Последнее четверостишие — намеренное смещение мифологических и сказочных сюжетов: Пенелопа штопает старый чулок вместо того, чтобы, как ей «положено», вязать (возможно, заострение образа вышивания Пенелопы из стихотворения О. Мандельштама «Золотистого меда струя из бутылки текла…», 1917), да к тому же, «как Европа» (а не привычно — как Золушка), роняет башмачок.