И, наконец, Иисус поднял завет любви до предела человеческой возможности — и именно потому, что любовь эта была вознесена до предельной высоты, она оказалась непостижимой для большинства Человечества.
Что же? Неужели мы зашли в тупик и нет из него выхода? Нет, выход есть. Выход в конечном братстве людей и благородстве, вопрос поставлен еще древними обществами духовного познания и унаследован от них Масонством, в постепенном развитии чувств, в братстве, без которого невозможны ни свобода, ни равенство, ни справедливость, ни даже любовь. Вот истинный путь спасения, путь, не исключающий, конечно, а параллельный путям социальной справедливости и научного прогресса, но освещающий их далеким светом предельной цели. Скажу даже, поставив тире: путь братства-благородства. И весь ли Дух, путь Человечества — это путь от убийства Каином брата своего до того прекрасного будущего, когда не только «небо будет в алмазах»[235], но сама душа человека очистится и он воистину станет братом других людей. Сколько было уже поставлено препятствий на этом пути и сколько стоит еще — огни войны, костры инквизиции, пламя крематориев, искры человеческой ненависти. Это страшные огни, но они заставили человека подумать и очиститься. И сколько уже поставлено прекрасных вех на этом пути — пророками, Иисусом, подвижниками и добровольными мучениками, Ганди[236] и Швейцером[237].
Я говорю Вам, братья, об этом, ибо меня всегда волновал вопрос об исторической роли Масонства, вопрос о его взлетах и причинах периодических падений. И единственный ответ, который я сам себе даю, следующий. Масонство как идея всегда подготовляло великие исторические события. Масонство как общество духовного познания всегда стремилось оставаться в тени, но масоны как члены Человеческого общества всегда были в первых рядах борцов за благо Человечества. И если посмотреть на Масонство, как на монастырь идей (что тоже верно), то на нас, масонов, надо смотреть, как на тех монахов, которые из монастыря идут в мир помогать ему словом и делом или, если хотите, как на тех <pretres ouvriers>[238], которые добровольно обрекают себя на тяжелую жизнь трудящихся, чтобы быть ближе к ним, и против которых так ополчилась сейчас консервативная католическая церковь. Да, мы монахи в миру, носители высоких идей и участники во всех трудностях и в борьбе профанского мира. И эта борьба так увлекает нас, так горячо и живо в нас чувство негодования на несправедливость, что мы становимся по-настоящему борцами. Но возможно ли бороться за братство и говорить стороннику небратства — брат! Бороться — и врагу протягивать руку? И вот мы невольно отступаем от наших масонских правил в профанском мире, мы забываем о терпимости, ибо в реальной борьбе за человека, за нечто святое <…> Мы забываем о терпимости не только в профанском мире, но и в Храме. Вот почему, по-моему, Масонство снижается в великом историческом <etre>[239] (которое часто оно само и подготовило), ибо сами масоны, переносясь из мира идей в мир практики, не могут не снизиться. Не быть профаном в мире Каменщиков — это не трудно. Но оставаться Каменщиком, принимая участие в профанском мире, в борьбе его, — это бесконечно трудно и удается немногим. Я только сомневаюсь в том, есть ли это снижение?
Но не будем слишком огорчаться. Эти падения Масонства — результат его взлетов, и, коснувшись земли, Масонство вновь, как Антей, оживает. В этом наша трагедия, но и наша гордость. Ибо не может птица вечно лететь. И не может зерно упасть в землю и не сгнить, иначе не будет других зерен. Или, если хотите, другое сравнение — мы тоже идем путем зерна сгнивающего, которое даст новый росток. И в этой «возможности роста»[240] залог бессмертия Ордена Вольных Каменщиков.
Какое счастье, братья, быть членом этого Ордена, с какой гордостью надеваешь голубую ленту, с каким волнением выслушиваешь старые, но вечно новые слова ритуала. Как в этот момент хочется подняться, стать чище и лучше, оправдать свое звание, оправдать свою маленькую жизнь. Но это не только момент радости. Это еще момент самокритики, самоуглубления, самоисповеди перед самим собой, момент, когда совесть человека говорит в нем полным голосом. Это момент, когда человек духовным оком погружается поочередно в обе знаменитые философские пропасти — и бездну мира, и провал собственной души. Когда человек, спросив себя, где я, почему я, какой я и каким должен быть и для чего, когда в нем просыпается чувство вечного отличия его от животного. И если не может найти ответа, то самой постановкой вопроса куда-то движется, взлетает. И еще этот момент какой-то непонятной мистической радости от братского касанья душ. С этой радостью, окрыленной ею, уходишь потом в профанский мир и уносишь ее с собой. И потом на публичных собраниях, лекциях, концертах или — увы — похоронах, оглядываешься, ищешь своих, и волна радости заливает сердце, когда находишь. Вот они, мои, наши, как зерно всюду посеяны, они не изменят, не выдадут, они «из племени тех, кто не знает измены», медленна и тайна их работа, но всходы будут.
235
Из заключительного монолога Сони, героини Дяди Вани А. Чехова: «Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах…».
236
Махатма Ганди (1869–1948), выдающийся индийский философ, идеолог и лидер национально-освободительного движения. Луцкий посвятил Ганди отдельный доклад, прочитанный в ложе 14 апреля 1949 г. (см.: А. И. Серков. «История русского масонства после Второй мировой войны» (Санкт-Петербург, 1999), стр. 222).
237
Альбер Швейцер (1875–1965), выдающийся философ, теолог, миссионер, врач, музыковед; лауреат Нобелевской премии мира (1952).