XVIII. Точно таково значение и Тертуллиана. Как Ориген у греков, так Тертуллиан у латинян удобно может быть признан первым из всех наших. Ибо кто ученее, кто опытнее этого мужа в вещах Божеских и человеческих? Удивительно обширным умом своим он обнял всю философию и все системы философские, писателей и защитников систем и все их науки, перемены судеб и занятий. Не отличался ли он также умом столь возвышенным и сильным, что во всем, что бы ни взялся опровергать, ничего почти не было такого, во что не проник бы он проницательностию, или чего не препобедил бы он рассудительностью? А, далее, кто в состоянии описать достоинства его речи, которая исполнена такой непонятной силы доводов, что кого не может склонить к согласию на них, тех приневоливает к тому, у которой сколько слов, столько почти мыслей, что ни чувство, то победа? Это известно Маркиону, Апеллесу, Праксеям, Гермогенам, Иудеям, гностикам и прочим, чьи богохульства ниспроверг он, как перунами какими, множеством больших сочинений своих. Однако же, после всего этого и он, то есть Тертуллиан, не слишком твердый в кафолическом учении, то есть во всеобщей и древней вере, и более велеречивый, нежели благоуспешный, переменив, наконец, мысли, сделал напоследок то, что блаженный исповедник Иларий пишет о нем в одном месте: «впав впоследствии в заблуждение, он обезславил достоинство заслуживающих вероятия сочинений своих» [ [28]]. И был он также большим искушением в Церкви. Но об этом не хочу говорить больше. Упомяну только, что, уверяя, вопреки заповеди Моисея, что возникшие в Церкви новые безумства Монтана [ [29]] и безумные грезы новоизмышленного учения безумных женщин [ [30]] суть истинные пророчества, и он заслужил этим того, чтобы о нем и о сочинениях его говорилось: аще востанет среди тебя пророк, и за тем: да не послушаеши глагол пророка того. Почему? Яко искушает вас, говорит, Господь Бог ваш, аще любите Его, или нет.
XIX. Из представленных нами значительных и множества других подобных им примеров церковных мы явственно должны усмотреть и под руководством предписанного во Второзаконии яснее дня увидеть, что если какой учитель церковный заблудит когда–нибудь от Веры, то это попускается Промыслом Божиим для испытания нас в том, любим ли мы Бога всем сердцем и всею душою своею, или не любим.
XX. А когда так; то истинный и подлинный православный тот, кто любит истину Божию, Церковь, тело Христово (Рим.12:4–5. Еф.1:22–23), кто ничего не ставит выше божественной религии, выше вселенской Веры — ни авторитета, ни любви, ни ума, ни красноречия, ни философии какого–нибудь человека, но, презирая все это и пребывая в вере твердым, постоянным, непоколебимым, считает долгом своим содержать только то и верить только тому, о чем узнает, что сие издревле содержала вообще Церковь вселенская, а о чем узнает, что оно после вводится кем–нибудь одним помимо всех святых или вопреки всем святым, как новое и неслыханное, то признает относящимся не к религии, но к искушению. Сему последнему да научится он особенно из глаголов блаженного апостола Павла, который в Первом Послании к Коринфянам пишет вот что: Подобает, — говорит он, — и ересем быти, да искуснии явлени бывают в вас (1 Кор.11:19). Как бы так говорит он: виновники ересей для того не тотчас искореняются Богом, да искуснии явлени бывают, — да будет то есть видно, сколь крепко, верно и непоколебимо любит каждый кафолическую веру. И действительно, коль скоро показывается какая–нибудь новизна, тотчас видна бывает тяжесть зерен и легкость мякины. Тогда без дальнего усилия сметается с гумна то, что не удерживалось на нем никакой тяжестью. Тогда одни немедленно совсем убегают, а другие, когда изгонят их, и погибнуть боятся и возвратиться уязвленными, полумертвыми и полуживыми стыдятся, как принявшие в себя яда в таком количестве, что он ни убивает, ни в желудке не переваривается, ни смерти не причиняет, ни жить не позволяет. О достоплачевное состояние! Какими приливами и отливами забот, какими беспокойствами тревожатся таковые! Они то несутся прытким заблуждением, куда ветер погонит, то, пришедши в себя, отбиваются, как волны назад, то по безрассудному надмению одобряют даже видимо неизвестное, то по неразумному страху пугаются даже известного, и постоянно недоумевают, куда им пойти, куда возвратиться, чего пожелать, чего бежать, что содержать, что оставить. Впрочем, это расстройство колеблющегося и очень нерешительного сердца, если понимают они, есть врачевство божественного милосердия к ним. Они для того колеблются, наказываются и едва не умерщвляются различными бурями помыслов вне безопаснейшей пристани православной Веры, чтобы опустили поднятые вверх парусы возносливого ума, некстати распущенные ими по поводу ветров новизны, и снова возвратились и стали в надежнейшее пристанище безмятежной и благой Матери, а сначала изрыгли горькие и тревожные волны заблуждений, чтобы пить потом потоки свежей речной воды. Что изучили они дурно, то пусть изучат хорошо, и что только можно в учении Церкви постигнуть, то пусть постигают, а чего нельзя постигнуть, тому пусть верят.
29
Почитая себя обещанным от Иисуса Христа параклитом и учителем, одаренным необыкновенными дарованиями духовными и воздвигнутым от Бога для довершения образования христианского, Монтан учил — падших в грех не принимать более в Церковь, не вступать во второй брак, не уклоняться от гонений, наблюдать строгие посты, и пророчествовал в исступлении. Иннокент. Начерт. церк. истор. отд. 1, с. 59. Москва, 1842 г.