XXX. Итак, вот те мужи, писания которых или как судей или как свидетелей читаны были на соборе том: святой Петр, епископ Александрийский, превосходнейший учитель и блаженнейший мученик; святой Афанасий, предстоятель, Александрийский же, вернейший учитель и отличнейший исповедник; святой Феофил, епископ — опять — Александрийский, знаменитый верой, жизнью, познаниями, которому преемствовал досточтимый Кирилл, ныне украшающий Церковь Александрийскую. А чтобы учение то не сочли за учение одного государства и области, к мужам сим приобщены были и светила Каппадокийские: святой Григорий, епископ и исповедник из Назианза, святой Василий, епископ Кесарии Каппадокийской и исповедник, другой также святой Григорий, епископ Нисский, по достоинству веры, жизни, непорочности и мудрости вполне достойный брата Василия. А дабы видно было, что так мыслили всегда не одна только Греция или Восток, но и западный и латинский мир, читаны были там и некоторые послания к некоторым святого Феликса мученика и святого Юлия, епископов города Рима. А чтобы были свидетельства об определении том не только первой особы во вселенной, но и товарищей его, употребили там с юга — блаженнейшего Киприана, епископа Карфагенского и мученика, с севера — святого Амвросия, епископа Медиоланского. Вот те, в священном числе Десятословия [ [38]], приведенные в Ефесе учителя, советодавцы, свидетели и судии, держась учения которых, следуя совету которых, веря в свидетельства которых, повинуясь суду которых, блаженный собор тот спокойно, без предубеждения и беспристрастно возвестил о правилах (regula) Веры! Он мог бы привести и гораздо большее число предков; но в этом не было надобности, с одной стороны — потому, что во время порученного ему дела не следовало заниматься множеством свидетелей, а с другой — потому, что никто не сомневался, что и те десятеро мыслили действительно то же самое, что и все прочие товарищи их [ [39]].
XXXI. После всего этого мы поместили еще мнение блаженного Кирилла [ [40]], находящееся в самих деяниях церковных. Когда прочитано было послание святого Капреола, епископа Карфагенского, о том только заботившегося и умолявшего, чтобы новизна была поражена, а древность защищена, епископ Кирилл высказал следующее определение, которое кстати поместить и здесь. В конце деяний он сказал: «пусть и прочитанное сейчас послание достопочтеннейшего и боголюбезнейшего епископа Карфагенского Капреола, как содержащее в себе ясную мысль, будет внесено в акты веры. Ибо он желает, чтобы древние догматы веры были утверждаемы в прежней своей силе, а новые, нелепо вымышленные и нечестиво проповедуемые, были осуждаемы и отвергаемы» [ [41]]. Все епископы воскликнули: «Таково мнение всех нас; мы все тоже говорим; это общее наше желание». А какое это мнение всех, или какое желание всех, если не то, чтобы издревле преданное было содержимо, а недавно вымышленное отринуто? После сего мы с изумлением поведали, как высоки были смирение и святость собора того, когда такое множество священников, большей частью митрополитов, весьма образованных и ученых, так что все почти могли состязаться о догматах, и притом собравшихся в одно место, что придавало им, по–видимому, смелость отважиться на постановление чего–нибудь от себя, ничего, однако не ввели нового, ничего не предвосхитили, ничего не присвоили себе, но употребили все предосторожности, чтобы не передать потомкам чего–нибудь такого, чего сами не получили от предков, и не только в нынешнее время устроили дело хорошо, но и последующим поколениям представили образец того, чтобы и они чтили догматы священной старины, а вымыслы непотребной новизны осуждали. Нападали мы также на преступное высокоумие Нестория, по которому он хвастался, будто только он один понимает священное Писание, будто не знали его все те, кои до него толковали Божественные глаголы, обладая даром учительства, то есть все священники, все исповедники и мученики, из коих одни изъясняли закон Божий, а другие соглашались с изъясняющими или верили им, и наконец утверждал, что и ныне заблуждается и всегда заблуждалась вся Церковь, которая, как ему казалось, и следовала и будет следовать невежественным и заблуждающимся учителям.
38
По ошибке, вероятно, Викентий Лиринский упоминает десять св. отцов — свидетелей истины, вместо двенадцати, забыв перечислить еще Аттика Константинопольского и Амфилохия Иконийского (Деян. Вселен. Собор. т. 1, с. 224–229. Казань. 1888 г.).
39
Ссылка на Третий Вселенский Ефесский Собор имеет двоякое значение: она представляет из себя прежде всего как бы фактическое воплощение идеи истинного Предания. Из примера этого как нельзя лучше видно, что, будучи живым свидетелем Вселенской (= кафолической, соборной) Церкви, Предание в то же время должно находить себе оправдание в том, чему верили всегда, везде, все: говоря другими словами, будучи фактом наличным, Предание вместе с тем является фактом историческим. Ведь несомненно, что собор собрался для утверждения и изъяснения готовой истины, готового, по выражению Викентия Лиринского, «правила божественного догмата». Тем не менее это утверждение и изъяснение живого свидетельства церкви совершалось так, что в самой ссылке на них твердо сохранялись, как бы путеводители какие, начала истинного Предания (древность, всеобщность, согласие). — Другое значение ссылки Викентия Лиринского на Третий Вселенский Собор то, что она содержит в себе весьма важный материал для определения истинного смысла Вселенских Соборов. Опираясь на замечания автора: «А чтобы ничего недоставало к достоверности речи (речи о соборе), мы объявили как имена, так и число (хотя порядок забыли) тех отцов, сообразно со стройным и согласным верованием которых и изъяснены изречения из святого закона и утверждено правило божественного догмата», — необходимо полагать, что истинный смысл Вселенских Соборов заключается именно в утверждении и изъяснении правого учения, (а не в борьбе различных партий, как думают некоторые. В общей системе воззрений Викентия Лиринского этот взгляд на смысл Вселенских Соборов вполне совпадает со взглядом на преуспеяние или прогресс догматики (Напомин. гл. 23). Допуская в последнем случае прогресс не по отношению к самому догмату, как величине непреложной, но лишь по отношению к усвоению догмата человеческим разумом, Викентий Лиринский, очевидно, то же самое высказывает в речи о Вселенском Соборе, разумея здесь под именем «утверждения» утверждение догмата, как истины неизменной, а под именем «изъяснения» человеческое углубление в сущность догмата, его основания и значение.