— Дани, если ты хочешь, чтобы я сделала аборт, то понадобится четыреста фунтов, — прошептала Эль и отвела глаза.
— Хорошо, у меня есть деньги… Погоди, Эль, что ты сейчас сказала?
Боясь увидеть страх и раскаяние в его глазах, Эль опустила голову и принялась судорожно терзать пальцем шов на его джинсах. Эль предстояло сказать Даниэлю самое сложное: правду.
— Дани, проблема не в деньгах, — призналась она. — Я не хочу аборта. Я хочу оставить этого ребёнка себе. Но тут возникают сложности. Мне придётся объяснять папе и маме, кем был отец ребёнка.
— «Кем был»? Так, ещё интересней. Ну, продолжай, Эль. — Даниэль убрал руку, которой обнимал Эль за плечи.
Та, не замечая ничего, попыталась поддеть ногтем толстую жёлтую нитку.
— Вот я и подумала: я им скажу, что я подцепила парня на каникулах. Пару раз с ним переспала. И по глупости залетела. А имени его я не знаю… — Эль разорвала жёлтую шелковинку. — Конечно, это дурацкая история, но ты ведь поможешь мне придумать что — то более внятное. Да, Дани?
— Нет, Эль. Как-нибудь перебьёшься.
Эль вскинула на Даниэля удивлённые глаза и замерла от ужаса. Сейчас на неё смотрел вовсе не её Даниэль, а абсолютно чужой ей человек — ассасин из волчьего рода Эль-Каед.
«Сейчас Дани ударит меня», — поняла Эль и всхлипнула. Но Даниэль выпалил в тишину комнаты забористое ругательство, в бешенстве сбросил Эль на диван и вскочил на ноги.
— А ну, повтори, Эль, что ты сейчас сказала? — зашипел Даниэль и со всей силы пнул диван. Но диван устоял, и Дани только ушиб ногу, что и привело его в чувство. — Эль, посмотри мне в глаза. И повтори мне ещё раз эти свои бредни. Если посмеешь, конечно, — зло прищурился он, — потому что аборта не будет.
— А что тогда будет? — уныло спросила Эль.
— Ничего. Родишь. Но сначала ты скажешь моей матери, что я тебя принудил там, в Оксфорде, и…
— Стоп. А что мне сказать папе? — Эль села поудобнее.
— Я сам разберусь с Дэвидом, — отрезал Даниэль.
— Ага, знаю я, как ты «разберёшься». — Эль кошкой сузила зрачки, выпустила коготки и спрыгнула с дивана. — Ты, конечно, придёшь к папе, упадёшь на колени и скажешь, что ты подлец, каких поискать, ну, а я — невинная жертва… Ну уж нет, так не пойдёт.
— Эль…
— Да пошёл ты, Дани! Я расскажу родителям правду. Понял меня?
— Это какую же правду? — ледяным тоном осведомился Даниэль и сунул руки в карманы.
— Настоящую правду. Что это я — я, а ты! — с первого дня за тобой бегала… Что это я — я, а не ты! — добивалась тебя всеми способами… И что это я — я, а не ты! — приехала к тебе в Оксфорд, потому что ты отказывался от меня. А я тебя соблазнила.
— Тебе никто не поверит, Эль, — холодно усмехнулся он.
— Да? — и Эль сладко сощурилась. — Ну тогда я ещё кое-что добавлю к своему рассказу. Расскажу, например, что это ты — ты, а не я! — предупреждал меня о том, что у нас нет будущего… И именно поэтому я в Колчестере, услышав твоё признание в любви, прекратила пить те таблетки, чтобы забеременеть. Такая правда всех устроит?
Повисла звенящая тишина — предвестница скандала.
Даниэль долго, молча смотрел в откровенные глаза Эль. Потом спросил:
— Эль, зачем?
— А ты сам не догадываешься? — Эль горько усмехнулась. — Да потому, что я всегда знала: рано или поздно, но ты уйдёшь от меня. Ты меня бросишь… Ты откажешься от меня — ты же всегда выбирал свою веру… И что тогда останется у меня? Одиночество? Разбитое сердце? — Эль сглотнула вставший в горле ком. — Дани, пойми: я хочу помнить, что в моей жизни был ты и что ты любил меня. Обманув тебя, я знала, на что иду и как ты это воспримешь. И уж конечно, мне искренне жаль, что всё оборвётся так быстро, но мне нужен этот ребёнок. Эта девочка. От тебя. А ты… ты свободен. Можешь поступать, как угодно. Можешь уйти прямо сейчас. Мне не удержать тебя. Но имей в виду, — и Эль вскинула голову, — только попробуй сказать маме и отцу, что это — твой ребёнок. Я на всё пойду, даже клятвопреступление совершу, но никогда больше я не допущу, чтобы тебя обидели. Ты и так лишился по моей вине дома.
— Та-ак, Эль. А это ты с чего взяла?
— Я, что, по-твоему, дура? — Возмущённая Эль тоже пнула диван. — Можно подумать, надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что ты изо всех сил избегаешь приезжать к матери в Оксфорд. Дани, да если б я только знала, во что тебе обойдётся та ночь со мной, я бы никогда не пришла к тебе!
— Эль…
— Всё, заткнись, Дани. Я не хочу плакать из — за тебя. Уходи, если хочешь. — Эль плюхнулась на диван и раздражённо вытерла слёзы, приказывая себе не разреветься. Вообще-то Эль редко, когда плакала, и Даниэль искренне считал это одним из её лучших качеств. А сейчас он был как никогда благодарен за это Эль.
— Я уже сказал: перебьёшься, — уже спокойнее повторил он.
— Я не понимаю, — Эль подозрительно уставилась на него, — что ты хочешь мне сказать?
— То, что однажды уже говорил: я никуда не уйду, потому что я люблю тебя… И кстати, насчёт того, что ты «никогда бы не пришла ко мне в Оксфорде, если б только знала, во что мне обойдётся та ночь». — Даниэль присел на корточки и взял руки Эль в свои. — Вот поэтому я ничего и не сказал тебе, поняла? Я хотел, чтобы ты меня выбрала.
И тут-то и случилось неизбежное: Эль крепко вцепилась в него и, наконец, разревелась.
На следующий день Даниэль, отговорившись учёбой и ничего не сказав Эль, поехал в Колчестер. Бросив сумку в гостинице, он решительно направился к воротам маленькой церкви. Посмотрев на золотой крест, тяжело вздохнул. Помедлив и внутренне содрогнувшись, Даниэль вступил в ажурные ворота двора и потянул на себя тяжёлую дверь церкви. Шагнул в притвор и, потрясенный, застыл. На Даниэля строго взирали лица святых, выписанные на старинных иконах. У них были тонкие черты — как и у него. Горели жёлтые свечи, светились красным перламутром маленькие лампады. Пахло оплывшим воском и ладаном. Даниэль обвёл взглядом церковь и увидел алтарь, и, слева, огромные карие глаза, полные любви и прощения. Это была мать Христа, Мария. Даниэль долго смотрел на неё. Потом поискал глазами стоявшую у двери деревянную скамью, подошёл и сел на неё. Провел ладонью по поверхности гладкого дерева и обратился к той, кого Эль считала своей защитницей.
— Женщина из рода Имрана, Марьям31, — начал Даниэль слова первой молитвы, которой ещё в детстве научила его Мив-Шер. — Я не имел права идти сюда. Но я пришел к Тебе потому, что здесь всё начиналось. Потому что тут молилась Тебе Эль. Потому что именно здесь я понял, что люблю её. И именно здесь ты послала Эль ребёнка… С каким бы умыслом Ты это ни сделала, помоги нам. Потому что я в первый раз не знаю, что мне теперь делать. Потому что я не справлюсь один. Потому что мне нужна помощь.
Опустив голову, Даниэль посмотрел на свои руки, сложенные в замок.
«Зря я пришёл сюда».
Дани чуть не упал со скамьи, когда задорный, чуть хриплый голос откуда-то сверху произнёс:
— Здравствуй, мальчик. Итак, что я могу для тебя сделать?
Даниэль вскинул голову: перед ним стояла монахиня. Еще стройная, но уже начавшая полнеть, с нежным овалом лица и по-детски мягкими губами, женщина была вдвое старше его и уже приближалась к той черте, когда природная красота увядает, а уродство души становится заметнее. Но от монахини исходили покой, мягкость и доброта, а от её серебристого, как звёздный свет, взгляда сердце Даниэля забилось сильней.
— Вы — кто? — спросил он резко — резче, чем хотел.
— Настоятельница этого храма, — с лёгкой насмешкой в голосе ответила женщина. — А ты кого ожидал тут увидеть?
— Я.. я не знаю… Ладно, неважно. Мне пора. — Даниэль начал вставать, но монахиня его удержала.
— А может, мы поговорим, раз уж ты пришёл сюда? — дружелюбно предложила женщина. — И к тому же, как я поняла, ты молился. Так вдруг я дам тебе тот совет, который тебе нужен? — Монахиня ловко заправила вьющуюся прядь светлых волос за край белого апостольника. — Дай мне место рядом с тобой, — попросила она. Даниэль неохотно подвинулся, и женщина ловко присела с ним рядом.