История о том, как Ксенофонт взбежал со своими людьми на гору, чтобы избежать засады, взята из первоисточника. В то время как стратег призывал воинов героическими словами, некто по имени Сотерид сказал: «Мы не в одинаковых условиях, Ксенофонт, ведь ты скачешь на коне, а мне очень тяжело нести свой щит»[45]. Тогда Ксенофонт в ярости выхватил щит у него и побежал с ним, а воины забросали отступника камнями[46].
От персидских преследователей измотанные боями греки избавились лишь тогда, когда вошли в горы кардухов. История об огромном персидском войске, якобы пропавшем в тех горах без следа, исходит от самого Ксенофонта, но проверить это теперь уже не представляется возможным. В истории это вообще первое упоминание о тамошних племенах. Вполне вероятно, что кардухи являются предками современных курдов северного Ирака, Ирана и Сирии. Ксенофонт живописует уклад их деревень, животноводства и земледелия, а также суровые нравы воинственных горцев, хозяйничавших в тех местах. Переход через горы занял семь долгих дней. Ксенофонт повествует об упорных боях за каждый кряж и перевал, а также о том, с какой стойкостью и смекалкой греки преодолевали эти препятствия.
Бой за речную переправу стал преддверием мучительного зимнего странствия через западную Армению. Грекам пришлось пережить и затяжные вьюги, и обморожения конечностей, и снежную слепоту. Люди гибли каждую ночь и шли на последнем издыхании, одолеваемые не врагом, а куда более жестоким, вездесущим и неотступным холодом, до этого им неведомым. Совет Ксенофонта бороться со снежной слепотой, держа перед глазами что-нибудь черное, просто гениален. Ксенофонт описывает воинов, которые садились в снег и не желали двигаться дальше, и их оставляли умирать. Некоторые просили, чтобы их убили. Только угроза идущей сзади вражеской силы побуждала их к действию.
В день им приходилось преодолевать по двадцать пять километров, а всего их оказалось более трехсот. И вот тут следует едва ли не самая знаменитая сцена во всем творении Ксенофонта: посланные вперед разведчики вдруг видят морское побережье, вдоль которого, насколько им известно, расположены греческие поселения. И эти люди исступленно кричат: «Тхалатта! Тхалатта!» («Море! Море!»). В этом слове ударение стоит на первом слоге. Хотя Ксенофонт записал его по-афински – «тхалатта», – я предпочел поставить другой, более известный диалектный вариант: «Таласса»[47]. Греки плясали и обнимали друг друга со слезами на глазах. Им наконец открылась дорога домой.
В хронике Ксенофонта путешествие здесь не заканчивается, а продолжается по землям причерноморского племени макронов, где эллины сталкиваются с местными воинами. После этого они доходят до Трапезунда – греческого города, где с месяц отдыхают и устраивают состязания по борьбе, кулачному бою и бегу на короткую и длинную дистанции.
В Трапезунде греки сели на боевые корабли и занялись пиратским промыслом, рассчитывая покинуть побережье с максимальной добычей. Доля Ксенофонта позволила ему купить имение на дороге из Спарты в Олимпию[48], где он и написал бо́льшую часть этой истории.
То, что было после встречи греков с морем, я намеренно опустил, так как повествование пошло бы по нисходящей. Однако идею Ксенофонта об основании города оставил – как и тот факт, что после всего совместно пережитого греки отклонили его предложение. Вполне правдивое завершение такого необычайного события – героического исхода десяти тысяч эллинов из Персии.
46
Слова Иггульдена создают ощущение, что Сотерида могли забить насмерть, но в «Анабасисе» воины лишь вынудили его взять свой щит у Ксенофонта и идти в гору со всеми (Ксенофонт же ехал на лошади до того места, где животное уже не прошло бы).