Вальтер нашёл частичное объяснение в разделе «Ориентация», который начинался так:
«Будьте кратки!»
«Soyez bref!»
«Mach’es kurz!»
«Sea breve!»[4]
На двух десятках языков гостям, прибывшим впервые, внушали: понимание этих слов — залог того, что они получат максимум удовольствия от пребывания на Земле.
«Даже в более раннюю эпоху, — отмечалось во вступлении, — слова «Будьте кратки» выражали суть нового образа жизни, в котором темп и ритм имели первостепенное значение. Позднее, когда техника и автоматизация освободили человека от бремени труда, он понял, что темп столь же важен для полного наслаждения своим «Счастливым Временем». Вы поймёте это лучше, проведя нескольких приятных дней на Земле».
В этих словах было что-то фальшивое, усилившее дурные предчувствия Вальтера.
Под стеклянной столешницей туалетного столика он заметил несколько ярких, эффектно оформленных афиш. Одна привлекла его внимание особенно: на ней была изображена молодая женщина с прекрасными и проникновенно выразительными чертами лица. Её руки были протянуты вперёд, словно она пела или играла в какой‑то драматической сцене.
С помощью «Руководства» Вальтер выяснил, что молодую женщину зовут Мария Пьяви и что она — итальянская оперная сопрано, выступающая в настоящее время в Юнипорте с нью-йоркской труппой.
Жизнерадостность Вальтера начала возвращаться. Есть ли лучший способ познакомиться с культурой Земли, чем провести свой первый вечер в опере? Он вытащил афишу с портретом Марии Пьяви из-под стекла и прислонил её к зеркалу.
Ужин в главном обеденном зале отеля превратился в довольно путаную интерлюдию. Кухня была превосходной, серворобот-официант — безупречным, хотя Вальтер уже начал уставать от их застывших улыбок. Но куда больше его раздражало мерцание огромных трехмерных телеэкранов на стенах зала. Разобравшись в счёте, он обнаружил, что с него содрали налог за пользование ТВ-развлечениями.
После ужина он показал портье афишу оперы и спросил, как туда добраться. Портье записал номер вагона монорельса, в который ему следовало сесть, но узнав, что здание оперы находится всего в шести кварталах, Вальтер решил пройтись пешком. Портье пришёл в ужас от такого решения и тащился за Вальтером до самого тротуара, размахивая руками и выкрикивая протесты, сливавшиеся в истерическое нагромождение согласных.
Само здание оперы стало откровением. Всё, о чем он грезил, и даже больше. Расписной фасад с фресками! Ослепительный навес над входом! Толпа элегантно одетых мужчин и женщин, оживленно перебрасывающихся своими странными слогами, пока в вестибюле шло варьете. Когда шоу закончилось и толпа переместилась в дальний конец зала, где начинал свое выступление мим, перед Вальтером во весь рост предстала картонная фигура Марии Пьяви, установленная в самом центре фойе.
Он стоял перед ней, глядя на оперную певицу с нескрываемым восхищением. В ней была какая-то земная простота и теплота, напоминавшая ему молодых женщин его собственной планеты. Парадоксально, но в ней также угадывались отстраненность и суровая самодисциплина, ощущение вечно сдерживаемых эмоций. Он гадал, какая же Мария — настоящая. Рядом с её изображением была фотография старика, которого Вальтер смог опознать как Вилли Фритша. Скопление согласных под его именем сообщало, что сейчас он продюсер, а раньше много лет работал режиссёром.
Вальтер без особого труда приобрёл билет. Зажегся свет, и он последовал за толпой в партер.
Устроившись в роскошном мягком кресле, Вальтер сосредоточился на окружавших его звуках и образах, на волнующем аромате духов прекрасных женщин, на невнятных разговорах, доносившихся со всех сторон, на странных коротких музыкальных фрагментах, которые, как он выяснил, доносились из крошечного, украшенного драгоценными камнями радиоприемника в сумочке женщины, сидевшей рядом с ним.
Его возбуждение и предвкушение возросли еще сильнее, когда он тщательно расшифровал программу и обнаружил, что именно в этот вечер Мария Пьяви поет партию Джильды в «Риголетто». Какая невероятная удача! «Риголетто» в честь его первого вечера на Земле! Вальтер смутно помнил сюжет, но с самого раннего детства в его памяти жил голос матери, напевавшей отрывки из «Caro nome» и «La donna è mobile». И вот теперь он услышит арии целиком, всю партитуру этого шедевра.
Внезапно все стихло. Перед сценой стремительно вырос оркестр. Седовласый дирижер поклонился. Грянул взрыв аплодисментов — такой же короткий, как громовой раскат ракеты, преодолевающей звуковой барьер. Взметнулась золотая палочка, оперный зал наполнился великолепным музыкальным порывом, и бархатный занавес взлетел вверх так быстро, что это можно было пропустить, просто моргнув.