Ему удалось узнать дорогу к стратокару на Вену. Уж в Вене-то он наверняка найдет хоть какой-то след духа, оставленного Моцартом и Гайдном, Бетховеном, Шубертом и Штраусом.
Десять минут спустя, когда он вышел из стратокара на терминале Плац[12] неподалеку от венского Ринга[13], его сердце забилось чуть быстрее. Это действительно была старая Вена, какой он представлял её по немногим виденным картинам и многочисленным рассказам. Здания на Ринге были в хорошем состоянии и практически не изменились. Вот Бургтеатр, Художественно-исторический музей, фасад древней Оперы с его контрфорсами, взмывающие ввысь двойные шпили Вотивкирхе[14]. Казалось, ожила старинная гравюра.
Но для Вальтера это было единственным, что ожило в Вене. В Бургтеатре давали «Фауста» в постановке, объявленной как «блистательное новое прочтение», сокращенное до семнадцати минут. Вальтер с грустью вспомнил пророческую строку Гёте: «Mein Lied ertönt der unbekannten Menge…»[15]— «Я запеваю массе чужеродной…»[16]
Выйдя за пределы города, на пешеходные тропы Венского леса, Вальтер пытался забыться среди пологих склонов и старых деревьев, чьи ветви вырезали из неба причудливое кружево. Внезапно он набрел на деревушку Тулльнерцинг, где из крошечного уличного кафе доносились короткие, быстрые всплески музыки струнного ансамбля. Это было скерцо, ускоренное в сотни раз, где не три, а бесконечное количество четвертных нот сливались в нечто, напоминавшее единый удар.
Это был Венский лес! Как сможет он рассказать обо всём этом матери и отцу? С болью в сердце он вернулся на Плац и отыскал стратокар до Берлина.
В Берлине его горечь только возросла. Он понимал, что Унтер-ден-Линден[17] должна была измениться за столетия, но не был готов к такому темпу жизни, к такому неистовству досуга. Лучше было совсем не покидать Андромеду. Лучше было бы всегда жить лишь мечтой.
Вид двух пожилых бюргеров, попивающих пиво, напомнил ему о собственном прадеде и вызвал щемящую тоску по дому. Но когда он подошел ближе к их столику, то увидел, что, потягивая пиво из своих миниатюрных кружек, они отбивали ритмичное сопровождение к извивам адажио, транслируемого на экране телевизора, вмонтированного в столешницу.
Ирония судьбы настигла его, когда он прочел строки Шиллера, высеченные над входом в музей у Бранденбургских ворот. Поскольку они были глубоко врезаны в старый камень, их нельзя было ни стереть, ни сократить. Они были там, чтобы нести свое ироничное послание миру, который больше не мог их прочесть: «Лишь через утренние врата прекрасного ты вступишь в страну познания».
А ниже — бессмертное предупреждение Шиллера художнику:
«Der Menschheit Würde ist in eure Hand gegeben,
Bewahret sie…»
Вальтер переписал весь отрывок на оборотную сторону своего «Руководства». Это, по крайней мере, он мог взять с собой. Эти слова он мог сохранить для творцов, которые когда-нибудь будут создавать свои шедевры красоты на рубежах Андромеды. Пока он переписывал их, Вальтер чувствовал, что это было личное послание Шиллера именно ему:
«Достоинство людей вверил вам жребий в руки,
Храните ж дар святой!
От вас зависит всё: паденье иль поруки
Пред вечной красотой.
Поэзии обряд, магический и мудрый,
Миров блюдёт покой;
Пусть к морю выведет он дух наш многотрудный,
Где лад царит благой».
Эти слова поддерживали дух Вальтера, пока он не сошел со стратокара в Париже и не отправился в Лувр. Он твердил себе, что к этому времени его уже ничто не сможет шокировать, что он выдержит любой удар. Но Лувр стал для него новым потрясением.
С помощью «Руководства» и серворобота-гида Вальтер сумел перевести название и обнаружил, что тонкая волнистая линия длиной около двух дюймов на туманно-голубом фоне — это и есть «Мона Лиза».
Серворобот-гид, долго подбирая слова в своей памяти, объяснил:
— Это дух знаменитой улыбки Моны Лизы. Художник «Счастливого Времени» искусно удалил все несущественные детали, чтобы вы могли постичь смысл картины за минимальное время.
Вальтер долго всматривался в тонкую волнистую линию. Значит, вот она — вечная загадка женственности от Леонардо. Возможно, это объясняло, почему он чувствовал, будто существуют две Марии. Может ли существовать цельная женщина в культуре фрагментированных жизней?
Портреты Гольбейна были сведены к нескольким геометрическим узорам, пронизанным одним ярким цветом. Обнаженные натуры Ватто, Рубенса и Веласкеса превратились в едва заметные изгибы теней.
12
Плац — Площадь Марии Терезии (Maria-Theresien-Platz) — одна из ключевых достопримечательностей Вены, расположенная в центре города, во Внутреннем Городе.
13
Рингштрасcе (нем. Ringstraße — Кольцевая улица), или просто «Ринг», — одна из центральных улиц в Вене, опоясывающая центральный район — Внутренний Город.
14
Вотивкирхе (нем. Votivkirche — «вотивная церковь»; также Обетная церковь) — храм Римско-католической церкви в Вене. Церковь расположена в районе Альзергрунд рядом с Венским университетом.
15
Строка «Mein Lied ertönt der unbekannten Menge…» — часть стихотворения Иоганна Вольфганга фон Гёте «Zueignung» («Посвящение»), которое открывает трагедию «Фауст».
17
Унтер-ден-Линден (нем. Unter den Linden — «Под липами», или «Среди лип») — один из главных и наиболее известный из бульваров Берлина, получивший своё название благодаря украшающим его липам.