Но откуда столь всеобъемлющая страсть к диалогу? А вкупе с ней — постоянное стремление к вящей немногословности, доходящее, кажется, до отвращения к любой сколько-нибудь пространной речи? Попробуем указать на несколько факторов, которые могли здесь оказать влияние.
Сам Сократ — напомним, об этом сообщалось в одной из предыдущих глав — намекал, по словам Платона, что он научился ведению беседы путем вопросов и ответов у Парменида. Проверить, так ли это было на самом деле, впрочем, не представляется никакой возможности. Во всяком случае, свои философские произведения Парменид писал отнюдь не в форме диалогов, а в форме стихотворных трактатов.
Нельзя не отметить: ради того, чтобы воспринять диалогический метод, Сократу вовсе не обязательно было вступать в общение с Парменидом, гостем из далеких мест. Источник диалогизма был здесь же, буквально под рукой, в родных Афинах. И источником этим являлись театральные представления, в которых в V в. до н. э. диалоги занимали очень большое место. А Сократ, бесспорно, посещал театр, о чем тоже уже говорилось.
Афинский театр вырос из ритуальных хоровых песнопений в честь Диониса. Однако на определенном этапе его развития из общей массы хора выделились актеры. Вначале был введен один актер, через несколько десятилетий — второй, еще позже — третий… Дальше этого дело не пошло. Но и трех актеров было вполне достаточно, чтобы они могли по сюжету пьес вступать в диалог друг с другом и с хором.
Причем, что интересно, чрезвычайно часто диалоги в произведениях великих афинских драматургов представляют собой именно серии довольно кратких вопросов и ответов. Приведем несколько примеров, чтобы высказанный тезис не казался голословным:
Атосса[16]:
Пресловутые Афины, — други, где тот град стоит?
Предводитель хора:
Госпожа, в стране далекой. — там, где Гелия закат.
Атосса:
И тем дальним градом сын мой вожделеет завладеть?
Предводитель хора:
Может быть, и вся Эллада им уже покорена.
Атосса:
Силы воинской довольно ль в той стране, иль недохват?
Предводитель хора:
Сила та довлела — много причинить мидянам бед.
Атосса:
Чем другим земля богата? Есть достаток в их домах?
Предводитель хора:
Есть серебряная жила в тайниках глубоких недр.
Атосса:
Лук тугой их руки держат, тучей прыщут метких стрел?
Предводитель хора:
Нет, уступчивые копья — их оружье, да щиты.
Атосса:
Кто ж тех ратей предводитель, самодержный властелин?
Предводитель хора:
Подданства они не знают и не служат никому.
Атосса:
Но пришельцев грозных силу как же встретят без вождя?
Предводитель хора:
Много с Дарием к ним вторглось удальцов: погибли все.
Или:
Эдип:
По твоему ль совету — да, иль нет —
Послал я за пророком многочтимым?
Креонт:
И ныне тот же дал бы я совет.
Эдип:
Скажи тогда: давно ли царь ваш Лаий…
Креонт:
При чем туг Лаий? Не пойму вопроса.
Эдип:
Сраженный пал таинственной рукой?
Креонт:
Давно успел состариться тот век.
Эдип:
А ваш пророк — он был тогда при деле?
Креонт:
Был так же мудр и так же всеми чтим.
Эдип:
Назвал мое он имя в ту годину?
Креонт:
Не доводилось слышать мне его.
Эдип:
Вы не старались обнаружить дело?
Креонт:
Как не старались? Все напрасно было.
Эдип:
А он, мудрец, зачем вам не помог?
Креонт:
Не знаю и в неведенье молчу.
Или:
Пенфей:
Скажи, почтеннейший, откуда родом?
Дионис:
Без пышных слов тебе отвечу я.
Ты, может быть, слыхал про Тиол цветущий?
Пенфей:
Что город Сарды охватил кольцом?
Дионис:
Оттуда я. Мне Лидия — отчизна.
Пенфей:
А эти таинства, откуда ты их взял?
Дионис:
Сам Дионис, сын Зевса, посвятил нас[17].
Пенфей:
17
Дионис в этой сцене выступает не в собственном облике, а, так сказать, инкогнито, выдавая себя за жреца.