Мысленно разговаривая с ними, здороваясь и советуясь, обходил каларец свой промысловый участок. Кивнул старой коряге, смахивающей на старуху Сары-Кыз, опасливо обогнул черное корневище, изогнувшееся гадюкой — кара чылан, покосился на ветку, затаившуюся, будто росомаха — кунучак; раздвигая руки-ветви божеств, притворившихся деревьями, вышел к реке. Река текла, еще не схваченная морозом. Гром, живший летом на небе, зимой скрывается в реке. На небе живут верхние люди, которые на земных людей смотрят, как на рыб. Время от времени они спускают с неба крючок, чтобы подцепить им какого-нибудь человека. Похоже, что скоро они подцепят Сандру…
«Какие они, эти верхние люди? — думает Урмалай. — Должно быть, голубые или воздушные, как облака, за которыми они живут. Они часто передвигаются по небу, гонимые ветром вместе с облаками…»
С такими, или примерно такими раздумьями обходил охотник пастники, расставленные через полторы-две версты по обширному, в добрые десятки верст, квадрату. Он размышлял о предстоящем сезоне и о том, сколько соболей этот сезон принесет. А может, ему повезет, и Хозяйка Тайги пошлет в его самоловы лису-крестовку — желанную добычу всех охотников. Цена ей — соболя дороже. Кыргызы за крестовку лошадь дают или надолго освобождают счастливца от алмана. Сам русский тайша — кузнецкий воевода — за крестовку одного охотника, говорят, паштыком назначил. Поймать бы крестовку да передать с Федчей-казаком русскому тайше…
Однако можно ли надеяться на такую милость Ульгеня, как лиса-крестовка?! Вряд ли… Ульгень осыпает своими щедротами лишь тех, кто приносит ему жертвы. А Урмалай уже давно не кормил родовых богов. Нечем кормить. Сами Ошкычаковы уже две луны голодом сидят. А тут еще раненый Федча-казак… Ох, эта проклятая бедность!
Мысли в голове охотника роились бесконечные, как сама тайга, а руки в это время привычно делали свое дело: настораживали пасть, деревянной лопаткой брали снег, маскировали насторожку и рассыпали приваду. Потом он пятился от пасти, заметая свои следы пихтовой лапой, закидывал за плечи мешок и шагал до следующей пасти. И так весь короткий осенний день, до самых сумерек.
В этот первый день месяца Охоты Урмалай успел обойти лишь половину своего квадрата и насторожить половину всех пастей. Но и это было много. Зимой дни еще короче, и охотник успевал проверить треть самоловов.
Тяжела работа промысловика! Отмахав от пасти к пасти верст пятнадцать и насторожив до сумерек около десятка самоловов, соболевщик почувствовал, что смертельно устал. Руки, ноги, поясницу наливала свинцовая тяжесть.
Но он заставил себя в сумерках отыскать в распадке свой одаг.
Увидев одаг и узнав его, Ан радостно взвизгнул: вспомнил, что с замшелым этим приютом связано у него много приятного. Сколько раз хозяин, подобрев после удачного обхода самоловов, кидал ему здесь ободранные тушки разных зверьков.
Сегодня Ан был голодней, чем всегда: хозяин имел обыкновение не кормить пса в день перед охотой. Во время обхода самоловов кормить собаку тоже не полагалось. Так что Ан не ел уже два дня. Но и в одаге хозяин выдал ему лишь его обычную порцию — кусок вонючей рыбы, которую Ан проглотил не жуя — лишь зубами щелкнул.
«Вот это пасть! — восхитился Урмалай. — Вот это самолов!»
Ан требовательно щелкнул зубами, и хозяин бросил-таки ему второй кусок, который исчез в собачьей пасти так же мгновенно, как и первый.
Ан постоянно хотел есть, и все вокруг представлялось ему таким же, как он, — голодным и жадным. Жизнь он понимал, как сплошную борьбу с голодом. Есть особенно хотелось зимой. Известное дело, греет не шкура, а брюхо. Кому голодно — тому и холодно.
— Однако жрешь ты! — не то похвалил, не то упрекнул пса каларец. — Палыка, однако, у нас с тобой по одному куску осталось.
Услышав знакомое слово «палык»[86], Ан облизнулся.
Сумерки сгущались, и Урмалай спешил расположиться в одаге поудобней. Рука его пошарила за одним из бревен свода и вытащила берестяной сверток с кремнем, кресалом и трутом. И вскоре языки пламени заплясали среди камней камелька, освещая одаг неровным, колеблющимся светом.