— Чти. Тут вроде запись какая-то… Может, завещал что?
Омеля развернул мятый листок, стал, запинаясь, читать мохнатую славянскую вязь — кириллицу:
МОЛИТВА ОТ ОРУЖЬЯ
«Пресвятая богородица и господь наш Иисус Христос, благослови раба божия и товарыщи мои, набеги идучи, каменным твоим градом огради, обволоки облаком небесным. Святой Димитрий Солунский, ущити мя, раба божия, и товарыщи мои на все четыре стороны, лихим людям ни стреляти, ни саблями сечи, ни ножом резати, ни рогатиной колоти и ни бердышем сечи, ни колоти, ни обухом прибнти, ни топором рубити, ни стару, ни малу, ни сяву, и ни смуглу, ни колдуну, ни еретику и ни всяку чародею.
Все теперь предо мною, рабом божьим, посироченным и судимым. На море-океяне, на острове Буяне стоит столб железный. На том столбе муж железный, подпершись посохом железным, и заколевает он железу, булату и синему олову, свинцу и всякому стрельцу.
Полети, железо, во свою матерь-землю от раба божия и товарыщи мои и коня моего мимо. Стрела древоколкова в лес, а перо во всю матерь-птицу, а клей-карлук[65] — в рыбу.
Ущити мя, раба божия, золотым щитом от сечи и от пули, от пищального бою, ядра и рогатины, кистеня и ножа. Вуде тело мое крепче панциря. Тем словам моим буде ключ н замок, ключ — в воду, а замок — в гору.
— Вот ить как получается, — заморгал часто Дека, нервно клацая зубами, — и молитва-заговор при нем была. И с молитвой, значится, смерть прибирает. А мужик-от был в самой поре и непьющий. Вот ить как получается, — повторял он потерянно. Плечи его задергались…
Казаки, стоя на коленях, клинками рыли могилу.
Дорогу осилит идущий
Знай, потомок,
дорогу я тебе
стлал,
Против тысяч сражался —
не обессудь!
Отряд Деки двигался вниз по Мундыбашу. Молчаливой загадкой стояла вокруг тайга. Ярко-желтыми палами горели на фоне сумрачных сосен березы. Копыта четырех коней ступали по неезженой, замуравевшей за лето тропе. Казаки ехали, изредка останавливаясь чтобы поменяться местами: пешие занимали места в седлах.
Тропа выбежала из тайги, спустилась со взгорка, а дальше и пути нет. Вода. Пенистый рукав Мундыбаша. Видно было, как на том берегу тропа выползала из воды. Да не попасть туда. Молча спешились, молча сплотили плот и переправились через протоку, едва не замочив тюки с мягкой рухлядью. На том берегу тайга расступилась, сосны стояли редко — на дробовой выстрел друг от друга. И снова нескончаемо, как лента чародея, вилась тропа. Порой попадались обильные следы прошедших сохатых: лося, лосихи и лосенка.
По пути казаки зашли в аил рода Шалкал. Несколько жалких хижин, будто с перепугу сбившихся в кучу, с крутояра смотрелись в желтую воду. Внизу на отмелых местах лениво вышагивали ссутулившиеся вороны — расклевывали снулую рыбу.
— Эва, убогое сельбище!
Привязав коней и оставив возле них сторожа, казаки вошли в крайнюю юрту. В юрте был полумрак — маленькое оконце, затянутое бычьим пузырем, почти не пропускало света. В сумраке Дека разглядел старика, сидящего с поджатыми ногами в углу юрты, и щуплую фигурку ребенка подле него. Казаки стали было заглядывать в котел над очагом, шарить по коробам в поисках съестного и пушнины, но Федор остановил их.
Испуганно поглядывая на пришельцев, старик в углу что-то быстро говорил ребенку. Малец с любопытством и без страха разглядывал бородатых людей, обвешанных оружием.
— Чего он там? — спросил Дека.
Пятко Кызылов, понимавший по-татарски, стал переводить слова старика. Старик, не подозревая об этом, бормотал.
— Тези отвернулись от нас. Горе поселилось в аилах. Вчера пришли кыргызы и взяли албан талканом для князя Ишея. В котле нашем давно нет мяса. Теперь эти тулаи заберут и пустой котел, и озуп. Старик понизил голос до шепота:
— Напрасно ты не послушался и не ушел с другими на святую гору Мустаг. Там теперь все жители аила.
— Не серчай, дед! — сказал Дека и, пригнувшись, шагнул во двор. Казаки вышли из юрты, хрустя прошлогодней ореховой шелухой, походили вокруг других юрт, таких же ветхих и убогих, с подслеповатыми, будто трахомными окошками. Аил был беден, казаки не нашли в нем ничего для себя, кроме пузатой лошаденки, с репьями в холке, которую они и забрали, несмотря на крики шалкалцев. На лошаденку сел рослый казак в мохнатой, словно воронье гнездо, шапке-каптуре, шедший почти всю дорогу пешком.