Кроме лошадей и стенобитного орудия, Эсташ вез на своем паруснике несколько сундуков денег и рулоны шелка, предназначенные для нужд королевского двора. Хьюберт де Берг распределил трофеи между участниками сражения. Николасу достались мешочек византинов[15] и отрез огненного шелка. Половину денег он раздал экипажу, а шелк решил продать в Бостоне. Ткань была роскошная, но он не хотел оставлять ее у себя: слишком мрачные раздумья она навевала.
Голову Эсташа Монаха выставили на всеобщее обозрение на стене дуврского замка. Николасу казалось, что поглазеть на страшный символ жестокости и поглумиться над ним пришло все население города. Эсташа в городе ненавидели. Он погубил немало английских судов и многих моряков, большинство из которых были уроженцами Дувра. Атмосфера в порту царила праздничная, таверны были битком набиты ликующим народом.
Как капитан одного из судов, пленивших Эсташа, Николас присутствовал на чествовании в замке, где участников торжества усердно потчевали вином и медом. Он пил и пил, пока не почувствовал, что голова идет кругом. Он силился вычеркнуть из памяти эпизод казни, пытался забыть, как Стивен Трейб отсек Эсташу голову и насадил ее на копье; но это никак не удавалось, так как в честь Трейба, объявленного героем дня, постоянно поднимали тосты.
Устав от пирушки, Николас извинился и, нетвердым шагом покинув зал, пошел искать уборную, чтобы облегчиться. Несколько общественных уборных, встроенных в толстую стену, находились на втором этаже. Сырой каменный сток усиливал тяжелый запах мочи и испражнений. Затаив дыхание, Николас как мог быстро справил нужду и поспешил прочь. Но не направился в зал – его уже тошнило от пиршества, – а стал бродить по лабиринтам замка, исследуя укромные уголки и лестницы, сквозь бойницы вглядываясь в темноту, откуда слышался рокот моря.
В конце концов, на нижнем этаже он набрел на часовню. Это была не величавая королевская часовня, а маленькая, скромная молельня, предназначенная для воинов гарнизона. Николас замешкался у входа. В светильниках мерцали свечи, мягкий золотистый полумрак манил его. Утром, перед выходом в море, священник отпустил ему грехи, но он чувствовал, что еще не закончил свой разговор с Богом. Он должен был поблагодарить его за то, что выжил, должен был помолиться за души тех, кто погиб.
Ступив в темноту, он перекрестился, рукой, утратившей твердость от вина, зажег свечу и опустился на колени перед алтарем. Подняв голову, Николас обнаружил, что он в часовне не один. Рядом, преклонив колена, молилась какая-то женщина. Она обернулась к нему. Он увидел бледный овал лица и медный блеск косы, выглядывающей из-под нижнего края платка. На щеках женщины сверкали слезинки. Она судорожно вздохнула, пытаясь справиться с рыданиями. Ее черты показались ему знакомыми, но, возможно, он и обознался.
– Прости, что помешал, – произнес он заплетающимся языком.
Она качнула головой:
– Ты не помешал. Я уже ухожу. – Она выпрямилась, поднявшись с колен плавным телодвижением. Ему сразу бросились в глаза ее рост, изгибы пышной фигуры.
– Надеюсь, не из-за меня.
– Нет. Я уже помолилась. – Тыльной стороной ладони она отерла лицо и посмотрела на него. И тогда Николас вспомнил. Эта статная женщина была любовницей Эдвина Легрена. Корабль Эдвина, «Сен-Жером», тоже принимал участие в сражении, но Николас не помнил, чтобы видел его маленького тучного хозяина на пиру в замке.
– Эдвин умер, – объяснила она, словно прочитав его мысли, и шмыгнула носом в льняной платок, который вытащила из рукава.
– Умер? – Николас наморщил лоб. Насколько он знал, была только одна серьезная схватка – та, в которой участвовал он. Остальные французские корабли бежали, словно птенцы, которым насыпали под хвост соли. – Как это случилось?
– В море его хватил удар, когда он повел свое судно в атаку. – Она опять шмыгнула носом. – Его матросы говорят, что он вдруг рухнул на палубу как подкошенный.
– Мне очень жаль. Я видел его вчера перед сражением. Он выглядел крепким и здоровым.
– Да, он был здоров. – Ее глаза вновь наполнились слезами, губы задрожали в улыбке, – Более чем обычно.
Николас не знал, что сказать, и просто смотрел на нее задумчивым и сочувственным взглядом.
– Его отвезут домой, к жене, – сдавленным голосом продолжала она. – Люди считают, что я жила с ним, потому что он богат, но дело было не только в деньгах.
– Я в том не сомневаюсь, – смущенно пробормотал Николас.