Через несколько минут Стиммли вернулся с кожаной папкой под мышкой. В его походке было меньше живости, когда он шел к своему столу, меньше чопорности в осанке.
— Синьор Д’Анджели, — начал он, усевшись, — я нашел досье, касающееся этого дела. Письмо, написанное господину Линднеру синьорой Пьетрой Манзи, в недвусмысленных выражениях ставит условием выдачи коллекции только по одновременному представлению обеих частей флакона.
— Но я вам уже объяснил, я ее сын.
— Я не в состоянии подвергать сомнению ваше заявление, синьор Д’Анджели. Я могу вам сказать лишь то, что независимо от того, верю я вам или нет, это не имеет значения. Я не могу выдать вам драгоценности.
— Тогда позвольте мне поговорить с вашим начальством, директорами банка. В планы моей матери, безусловно, не входило, чтобы эти драгоценности больше никогда не увидели свет, чтобы они остались здесь наве…
— Извините, мистер Д’Анджели. Мне надо еще все окончательно объяснить. Существенная причина, по которой мы не можем вам отдать коллекцию, та, что она у нас больше не хранится.
Ужасные предчувствия, которые одолевали Стефано раньше, подтвердились. Внезапно он почувствовал себя таким же шатким и опустошенным, как сотни разбомбленных домов, оставленных им в Италии.
— Как?.. — спросил он хриплым дрожащим голосом.
Стиммли открыл папку и просмотрел некоторые бумаги, лежащие сверху.
— Запись говорит, что господин Витторио Д’Анджели пришел в этот кабинет четырнадцать месяцев назад, еще до отъезда господина Линднера. Он полностью выполнил все условия получения коллекции, и она немедленно была ему выдана.
— Полностью выполнил? Он пришел один?
— Да. Он представил официальное свидетельство о смерти, в котором указано, что вы умерли в Милане в 1944 году.
Лишь на секунду Стефано был ошеломлен, потом фыркнул.
— Естественно, у него не было с этим проблем. Ведь он был фашистским партийным чиновником. — Стефано со стола схватил свою половину флакона. — Но у него не было этого.
Стиммли вновь проверил что-то в деле.
— Но, кажется, у него было. Господину Линднеру были даны две половинки флакона и они соответствовали всему флакону, изображенному на фотографии в нашем деле. — Стиммли поднял лист бумаги и помахал им.
— Это аффидевит[10], доказывающий…
Стефано вскочил.
— Он не мог иметь обе части, потому что одна была у меня. — Стефано протянул свою Стиммли, словно взмахнул мечом. — Разве вы не видите? Это была подделка!
Стиммли никогда не терял хладнокровия.
— А может, подделка у вас в руке?
Ответ пронзил поднявшееся негодование Стефано, как булавка воздушный шар. Конечно. Сейчас уже поздно волноваться о технической стороне дела. Без настоящей второй половинки флакона, понял Стефано, ему будет трудно доказать, что его часть подлинная.
Скрываясь, Витторио удачно использовал время. Он предъявил права на коллекцию, а потом опять заполз под камень.
— Могу я посмотреть на аффидевит? — спросил Стефано тихо, смирившись с поражением.
Стиммли протянул бумагу. Факты заключительного документа были изложены точно, как он и сказал. На строке за осуществляющего контроль служащего Гельветиа Кредитансталт в Женеве стояла подпись: «Курт А. Линднер».
— Благодарю вас, господин Стиммли, — сказал Стефано.
Банковский служащий кивнул и встал проводить Стефано.
— Синьор Д’Анджели, понимаете, у нас не было выхода… — Он развел в воздухе руками, жест бесполезного оправдания.
Стефано безмолвно вышел из банка на залитую солнцем женевскую улицу, но теперь солнечный свет померк для него. У него было чувство, что обманут и предан не только он, но и его мать. Коломба в своей жизни была так умна, так много накопила и попыталась поровну передать все своим сыновьям.
Но как она не представляла жизнь в мире, который мог породить нацистов, точно так же она не планировала произвести на свет сына, подобного Витторио.
Сначала Стефано подумал бросить все. Но память о ней и о той волшебной ночи, когда драгоценности сверкали в ее руках и она рассказывала о своих планах дать им возможность начать новую жизнь после войны. Нельзя позволить Витторио осквернить ту память.
Тогда же Стефано решил, что наиболее реальный путь к Витторио через Линднера. Могло ли быть простой случайностью, что всего через месяц или два после того, как Витторио заявил права на драгоценности, Линднер также уехал? Сочувствующий разбор дела в банке, конечно, не навредил ходатайству Витторио. Один или два незначительных вопроса, на час или два меньше ждать окончания формальностей, безусловно, это стоило маленькой багетки[11] из драгоценностей, которые забрал Витторио.