Несбыточное пожелание, подумал я сквозь слезы.
Меня охватило искушение последовать за сестрой в тот мир, где, как она утверждала, царила кротость, а красота освобождалась от видимой и осязаемой оболочки. Но жизнь прочно укоренилась в моем теле. Решив изучать альбигойскую веру и постараться стать чистым, как предписала мне сестра, я отправился на поиски Фредерика де Роэкса, брата советника капитула, когда-то сопроводившего меня на собрание альбигойцев, где я услышал речи о Святом Духе. Я сказал ему, что жажду получить более высокое знание, нежели то, которым обладают обычные люди, и прибавил, что я, похоже, стал значительно умнее, чем был раньше.
Сначала он сделал вид, что не поверил, потом сказал, что я добрый малый, очень храбрый и мне не о чем беспокоиться. Я настаивал, и он решился дать мне вожделенное знание.
Как и все те, кто вел речь о материях утонченных, он делал это на сознательно усложненном языке, стараясь употреблять как можно больше редких слов, в обыденной речи не встречающихся. Я часто спрашивал его, не мог бы он говорить проще. Вместо ответа он добродушно улыбался, и я понимал, какое он делает над собой усилие, не отправляя подальше такого дурака, как я. Тем не менее я до сих пор убежден, что все можно объяснить на доступном языке.
Я понял, что изначальное учение принес Варфоломей, один из двенадцати апостолов Иисуса Христа: ему поручили нести свет евангельских истин в Персию и Индию. В далекой Индии Варфоломей стал не обучать, но учиться сам. Вернувшись в Иерополь во Фригии, он продолжал проповедовать Евангелие, но одновременно стал изустно излагать учение, по многим аспектам расходившееся с учением Иисуса[24].
Его ученики, пораженные сияющей силой истины, сохранили его слова и тайно передали их дальше, ибо в них содержались основы, неприемлемые для любого человеческого общества.
Жизнь дурна по сути своей, а потому следует истребить силу желания, которой наделен каждый; желание является причиной всяческого зла. Могущество этого желания заставляет нас после смерти воплощаться заново, и смена человеческих обличий будет бесконечна, если мы не разгадаем секрет, как можно достичь блаженства в совершенном духовном мире. Этот секрет открывается тому, кто постигает Святой Дух, божественную мудрость. Тогда череда реинкарнаций завершается, и человек путем любви возвращается в безмятежный мир Господа.
Я был растроган доверенным мне учением, но не сумел избавиться от великой печали, охватившей меня, когда услышал приговор, вынесенный жизни: свет солнца, женские фигуры, камни Тулузы по-прежнему завораживали меня. Сидя у себя в саду и размышляя о мудрости совершенных, я наблюдал, как пчела кружит над созревшим персиком, слышал шелест листьев, видел промелькнувшую над куртиной тень от пролетевшей в небесах птицы и, очарованный преходящей красотой этих картин, испытывал угрызения совести. Только много позднее мне довелось понять, что и пчела, и тень от птицы, и шелест листьев становятся еще прекраснее, когда, отстраняясь от всего бренного, мы преисполняемся всеобъемлющей любви…
Однажды вечером, часов около пяти, посланец потребовал меня к графу, который посвятил меня в рыцари и теперь разговаривал со мной на равных. Почти каждый вечер мы отправлялись для беседы к некоему Юку Жеану, обитавшему в доме на задах собора Сен-Сернен. Граф любил этого человека по причине его великой простоты. Мне не слишком нравились эти встречи, и я всегда находил предлог для опоздания.
Граф, похоже, ждал меня, ибо я увидел, как, стоя на втором этаже у окна, он делал мне знаки, свидетельствующие о его крайнем нетерпении. И надо же: пока я поднимался по лестнице, графа хватил удар — со стариками это случается. В тот момент, когда я открывал дверь, у него задрожали ноги, и он рухнул в кресло.
— Как вы долго! — воскликнул Юк Жеан. — Граф Тулузский ждал вас, чтобы сделать нам обоим сообщение чрезвычайной важности.
Глядя на графа, я понял, что он при смерти. Наверное, он действительно хотел что-то сказать, но его сразил паралич. Граф обездвижел и издавал нечленораздельные звуки, только ноги его еще шевелились. В конце концов застыли и они. Взгляд его выражал сильнейшее желание. Юк Жеан и я, мы оба были такого мнения. Но что за желание? Видимо, он хотел исповедаться. Но кому? На протяжении многих лет графа Тулузского по его собственному повелению повсюду сопровождал совершенный альбигоец Бертран Марти. Граф часто говорил своим близким о тайном желании примкнуть к новой вере. Стоило ему почувствовать себя нездоровым, как он тут же приказывал: «Скорее, приведите Бертрана Марти».
24
Происхождение альбигойской веры точно не известно. Одна из наименее известных гипотез приписывает разработку основ будущей ереси апостолу Варфоломею.