С другой стороны, недавно его исповедовали католические священники, и он тайно принял причастие в церкви квартала Дорад. На нем тяжким бременем лежал груз многократных отлучений. Но священники закрыли на это глаза. Несколькими месяцами раньше епископ Фолькет вернулся в Тулузу, и в его присутствии графу пришлось делать хорошую мину при плохой игре. Епископ поспешил напомнить духовенству, что суровая епитимья, наложенная на графа, может быть снята только Папой, и пообещал письменно ходатайствовать за графа. Но прошло время, и граф вновь призвал Бертрана Марти. Кого теперь молча звал он искаженными судорогой губами?
— Не имеет значения, речь идет об одном и том же Боге, — тихо сказал мне Юк Жеан, человек здравомыслящий, но недалекий.
Я взял своего господина на руки и отнес на кровать. Его молящий, исполненный ужаса взгляд наполнил меня состраданием. Я сожалел, что не был священником и не мог даровать ему отпущения, которого он так просил. Даже мысленно задался вопросом, не поклясться ли мне на распятии, что я, не поставив его в известность, стал совершенным, и дать ему, хотя бы для виду, консоламент…
У меня ни на что не хватило времени: послышался шум, дверь с треском распахнулась, и в комнату ввалился аббат из собора Сен-Сернен. За ним бурлила заполонившая всю лестницу толпа каноников. Этот аббат прибыл в Тулузу совсем недавно, вместе с Фолькетом, но уже успел прославиться своим жестокосердием; выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Наверное, кто-то из слуг преждевременно сообщил ему о смерти графа, а неподвижность простертого тела была для него достаточным подтверждением смерти. Поэтому, мельком бросив взгляд в сторону «усопшего», он сурово провозгласил:
— Тело графа Тулузского принадлежит аббатству Сен-Сернен.
Подойдя к нему, я прошептал:
— Хвала Господу! Наш сеньор не умер. Его всего лишь разбил паралич!
Краем глаза я видел, как у себя на кровати мой господин делал сверхчеловеческие усилия, пытаясь обрести дар речи.
Вместо того чтобы проверить мои слова, аббат брезгливо отшатнулся и произнес, обращаясь к своим каноникам:
— Уберите этого жалкого еретика. Его присутствие возле тела нашего сеньора Раймона оскверняет покойного.
У меня не было ни время, ни желания объяснять, насколько глупо требовать служек убрать меня.
— Граф жив, — сказал я, окидывая взглядом застывшие лица церковников.
Тут на лестнице послышались громкие голоса, и, расталкивая каноников, пытавшихся помешать вновь прибывшим войти, в комнату ворвались рыцари ордена святого Иоанна Иерусалимского.
— Тело графа принадлежит аббатству, — не терпящим возражений тоном отчеканил аббат.
— Оно принадлежит госпитальерам, — громогласно возразил приор ордена.
Тесные узы связывали графа Раймона с рыцарями-иоаннитами: он поручал им от его имени раздавать милостыню, доверил им свое завещание и, скорее всего, действительно просил их позаботиться о погребении его тела. Это право влекло за собой немалые преимущества. Община, взявшая на себя погребение, на протяжении трех дней получала множество разного рода пожертвований.
— Граф не умер, — изо всех сил крикнул я.
Но не смог перекричать орущих монахов. Приор госпитальеров сорвал с себя белый плащ, украшенный золотым крестом, и бросил его на кровать, давая понять, что не собирается уступать. Плащ был тяжелый, и я испугался, как бы господин мой не задохнулся под ним. Аббат попытался сдернуть плащ, однако приор мощной дланью ударил его в плечо. Пронзительно завизжав, аббат изловчился оцарапать приора. Между толпившимися за пределами комнаты госпитальерами и канониками завязалась рукопашная.
Подбежав к своему господину, я откинул плащ: граф уже хрипел. То ли ужас разыгравшейся подле него сцены, то ли страх не получить причастия поторопили прибытие неодолимой силы, уводящей душу человека из мира живых. Глаза его больше ни о чем не просили. Увидев, как гаснет трепещущий в них огонек, Юк Жеан и я склонились над графом, но взор его уже превратился в зеркало небытия…
VI
Граф Тулузский не погребен до сих пор[25]. Госпитальеры силой увезли его тело и поместили в открытый гроб, к которому жители Тулузы приходили лить слезы. Но епископ Фолькет письменным приказом запретил рыцарям-иоаннитам хоронить тело отлученного в освященной земле. На слезные уговоры народа епископ ответил, что надо ждать решения Папы. Решение так и не было принято. Гроб заколотили, из зала приемов обители госпитальеров перенесли в часовню и там поставили в угол, а потом и вовсе задвинули в темный маленький сарайчик, где хранился садовый инвентарь.
25
Его не должны были хоронить. В XIV в. хронист Эмери де Пейра писал, что тело графа съели крысы. В XVI в. гроб все еще стоял на прежнем месте. Бертранди, автор Gestis Tolosanorum (Деяний жителей Тулузы), осмотрел имевшиеся в нем останки и отметил, что на задней части черепа имеется цветок лилии. Он полагал, эта естественная отметина означала, что граф Тулузский должен был присоединить свои владения к французской короне.