Григоре жил все это время как во сне. Девушка, такая красивая и нежная, дарила ему свою любовь, любила его, его одного.
Но любит ли он Кристль по-настоящему — об этом он не думал.
"Что же будет дальше? — рассуждал он порой, пробуждаясь от своего сна и замечая, что листья дикого винограда начинают редеть. — Что станется с Кристль?" И, не находя ответа, отмахивался от невеселых мыслей. "Будь что будет!" К этому его постоянно звали и глаза девушки.
Но однажды глаза Кристль заставили его опомниться и вернуться к действительности.
Как-то раз, сидя в своем уголке, они болтали о разных пустяках; Кристль спросила его, отчего он не капитан или даже не майор.
— Или хотя бы полковник… — подсказал Григоре, смеясь.
— Да, полковник, — шепнула она.
Некоторое время они молчали.
Под их укрытие шурша пробирался вечерний ветерок. Виноградные листья чуть слышно шелестели у самого уха, казалось, слышался чей-то приглушенный шепот. Луна лила на все свое холодное сияние, но влюбленным было уютно под зеленой завесой.
— …Тогда ты смог бы взять меня с собой куда угодно, — мечтательно продолжала она, теснее прижимаясь к нему.
— Как так, куда угодно?
Григоре слушал рассеянно. Казалось, он думает совсем о другом.
— Ну, я думаю, что ваши командиры имеют право брать с собой любимых женщин. Я знаю, что немецкие офицеры…
— Кого взять? Куда? — тревожно спрашивал Григоре, еще не понимая.
— Да хотя бы в Lustreise! [50] — и девушка кокетливо рассмеялась.
— Что ты говоришь, Кристль! — Григоре внезапно посерьезнел. — Советским офицерам не разрешается этого делать… Наша армия…
— А ведь ты скоро поедешь домой, Грегор, к матери? Да? Вас распускают? — вдруг проговорила она торопливо (казалось, эти слова нечаянно вырвались у нее) и снова рассмеялась.
То ли детские и вместе с тем странные вопросы Кристль озадачили его, то ли этот беспечный смех показался ему деланным, но Григоре был встревожен. Он взял ее лицо в ладони и повернул к полоске света, струившегося сверху. И увидел близко-близко ее большие глаза. Они были неожиданно печальны и противоречили тому заразительному молодому веселью, которым всегда веяло от неё. Нет! Эти глаза не могли только что смеяться. Нет, не могли смеяться…
— Что с тобою, Кристль? — удивленно спросил он.
— Оставь меня, — попросила она, словно ее уличили в чем-то дурном.
— Ты должна мне все сказать, Кристль, — прозвучал его строгий голос.
Девушка молчала, не решаясь говорить.
— Отчего ты молчишь?
— Понимаешь, Грегор, — прошептала она наконец, — тут нет ничего особенного, конечно… Просто… мама… — Она не смогла сдержать слезы и уткнулась ему лицом в плечо.
Потом, совладав с собой, она медленно и тихо заговорила, словно боясь рассердить, оттолкнуть любимого.
— Ты ведь знаешь, я была помолвлена с ним, — сказала она. — Мама говорила, что любовь придет со временем, что вообще она не так уж нужна девушке из хорошей семьи. Мама дала мне понять, что помолвка в конце концов просто церемония, ни к чему не обязывающая. Мама и во время войны оставалась дамой высшего общества. Горожанка, женщина свободных взглядов… Ведь Данциг — морской порт. Она следила за модой, принимала гостей, ездила на балы. Жена морского офицера… Ведь ты же видел ее! А тогда она была еще красивей. О, какая у меня была красивая мама! Отец вернулся однажды из рейса и, узнав о маминых намерениях, сказал, что этот молодой офицер тоже выходит в море защищать фюрера и Германию. Отец был дома недолго, корабль его должен был отплыть на другой день. И вот — я стала невестой…
Торопливо проговорив все это, словно желая скорее избавиться от своих воспоминаний, девушка глубоко вздохнула.
— …Потом я редко о нем вспоминала. И мама как будто совсем позабыла, что я помолвлена. Пока шла война…
Лунный свет проникал к ним сквозь трепещущую завесу виноградных листьев.
Лицо Кристль в этом призрачном свете стало задумчивым, казалось, оно тихо плывет в таинственной тишине ночи. Порою девушка подымала печальный взгляд туда, откуда лился свет, словно ждала оттуда утешения.
— Мама хотела, чтобы я оставалась его невестой — жив он или погиб… — вечной невестой… — еле слышным шепотом продолжала Кристль после долгого молчания. — Она стала подозрительно следить за мной. Не смей глядеть на мужчин, поклянись в верности ТОМУ! И когда! После войны. Да еще после поражения. Другая на ее месте не смела бы голову поднять, а она, напротив: раньше почти не разговаривала с людьми из простонародья, даже с городскими. Что тут говорить — жена морского офицера! Теперь она ходит по селу, беседует с крестьянками, говорит им, что война не кончена, что наши вернутся. Весь день ходит она, не зная усталости. Начала заниматься политикой, посещать кирху, верить каким-то своим приметам… О господи!