Во время забастовки рабочие учились трудному искусству диверсий и саботажа. По существу это начинали действовать новые отряды ГАП. Что касается самих нас, то на третий день забастовки мы подорвали три моторных вагона прямо на станции Порта Нуова и один вагон за станцией.
Рабочие продолжают бороться с большим воодушевлением. На кондитерской фабрике Венки-Уника некий Жиро, назвавший себя представителем фашистских профсоюзов, пытается призвать работниц продолжать работу, но его со всех сторон подталкивают, и он вынужден поспешно убраться восвояси под свист и улюлюканье. Затем работницы решают выйти на улицу. Увидев, что двери проходных закрыты, они оттесняют вахтеров, открывают двери и выходят на улицы и на площади. Боевой дух трудящихся с каждым часом становится все сильней.
Из Милана приходят благоприятные известия. Они еще больше подымают энтузиазм и решимость бороться. Бюллетень о ходе забастовки жадно читают все, кто ведет борьбу. Лондонское радио высоко оценивает всеобщую забастовку в Северной Италии и отмечает, что эта доблестная борьба итальянских рабочих — единственное подобного рода явление в продолжение всей войны. Продавшийся нацистам журналист Кончетто Петтинато в одной из своих статей признает, что итальянские рабочие нанесли тяжелый удар фашизму, но тут же клеветнически заявляет, что рабочие сражаются за «прусского короля», то есть за чужие интересы. Ему отвечает забастовочный бюллетень: «Пусть не беспокоится грязный писака. Рабочие сражаются не за Виктора Эммануила[16], не за Бадольо, не за крупных финансистов. Рабочие борются потому, что страдают от всевозможных притеснений и лишений, они борются за хлеб и в то же время за дело освобождения итальянского народа, лучшей частью которого они являются».
А между тем во всех долинах, в окружающих город горах продолжали свое наступление партизаны.
Забастовка закончилась через два дня, 8 марта, по сигналу, поданному подпольным забастовочным комитетом.
Подводя итоги; можно сказать, что рабочие массы Турина дружно и сплоченно ответили на призыв к борьбе. Отдельные проявления нерешительности и капитулянтства, имевшие кое-где место, объяснялись отсутствием необходимых личных качеств рабочих вожаков, еще не закаленных в огне открытой борьбы. Однако, несмотря на это, массовая политическая забастовка удалась. Она явилась пробой наших сил и организованности. Народ с энтузиазмом приветствовал действия ГАП. Освободительную борьбу, которую ведут партизаны, теперь все население считает своим кровным делом. Между населением, передовыми рабочими и сражающимися партизанами нет больше разрыва. Таковы признаки, свидетельствующие об успехе.
Вот что писала, между прочим, газета «Нью-Йорк таймс» в номере от 9 марта 1944 года в статье под заголовком «Восстание итальянских рабочих»:
«В оккупированной Европе никогда еще не происходило такой массовой демонстрации, которую можно было бы сравнить с восстанием итальянцев. Это — кульминационная точка кампании саботажа, местных забастовок и партизанской борьбы. О борьбе в Италии мир знал меньше, чем, например, о движении Сопротивления в других странах. И это потому, что Северная Италия, где развернулись эти события, была отрезана от остального мира более, чем любая другая страна. Всеобщая забастовка убедительно показала, что итальянцы, будучи безоружны и находясь под двойным игом, сражаются храбро и самоотверженно, когда у них есть за что сражаться».
Мы тоже порядочно потрепали нервы, и командование решило дать нам несколько дней отдыха в горах. Уезжают все. Я, однако, не выходя из дому, еще задерживаюсь в Турине.
Утро 9 марта. Дома, один, я спокойно слушаю радио. Вдруг слышу: кто-то стучит в дверь. Но никто, кроме Барка, не знает моего адреса. Быстро обдумываю, что предпринять. Снаружи продолжают стучать, потом кричат: «Откройте! Откройте!»
Я перебираю в уме возможности бежать. Выпрыгнуть из окна нельзя, а другого пути нет. Тогда я бесшумно подхожу к двери, одним рывком открываю ее и вскидываю автомат. Я чуть было уже не нажал на спусковой крючок, но вовремя остановился. Передо мной незнакомый человек в штатском. Оказавшись так неожиданно перед дулом автомата, он отшатывается в таком испуге, что даже лишается дара речи. Наконец, немного оправившись от страха, он спрашивает меня:
— Кто вы? Я — хозяин этой квартиры.
Я облегченно вздыхаю, опускаю автомат и стараюсь успокоить его:
— Не бойтесь, я не преступник.
Затем прошу его войти, но он все еще дрожит от страха. Потом вдруг, словно сорвавшись с цепи, кричит:
16