Когда он ещё не умел говорить – впрочем, из-за упрямства и замкнутости говорить он начал, когда родители уже и не чаяли, – отец смастерил ему керамическую свистульку в виде синей птички с поэтичным названием Monticola solitarius1. Так и появился Дрозд.
Мальчик – Дрозд, а папа его – Печник, Furnarius rufus: в природе, где-то в пампасах Аргентины, этот невзрачный рыжий трудяга строит такие прочные глиняные гнёзда, что даже на следующий сезон кто-нибудь из его дальней пернатой родни обязательно находит внутри приют. А Андрей Грунич проектировал и возводил печи и камины – на дачах, в коттеджах и деревянных старожилах в центре города. Он занимался этим на Поверхности – и он продолжил здесь, где его за это стали почтительно называть Возводелом.
Ему нравилось устраивать так, чтобы другим было тепло и уютно в своих домах; ему нравилось, как это звучит; он был взрослый ребёнок и верил, что люди вообще отчасти птицы, в большей или меньшей степени. «В моём брате умер орнитолог», – шутила тётя Нина, а Вася улыбалась: «Твой папа такой смешной», – и до поры до времени никто в семье не сомневался, что он – счастливый человек.
Только оказалось, что сам рыжий печник никогда не мог оценить ни тепла, ни уюта.
Синий каменный дрозд (тонкая работа – отец так и звенел от гордости, любуясь изящным тельцем и благородной, индигового цвета глазурью) стал первым симптомом и первой жертвой проклятого папиного недуга. Керамическая игрушка лопнула, когда семилетний Дрозд тянулся к ней, стоящей на книжной полке: теперь от шрамов на коже уже ничего не осталось, зато осталась память о том, как бесновалась в тот день пурга за окном, из соседней комнаты грозно гремел вальс «Полночь» Прокофьева, и мама – как же она тогда испугалась…
Не за сына – подумаешь, порезался.
За мужа.
Осталась память о долгих вечерних разговорах, слушать которые мальчику не разрешалось и которые он слушал через запертую дверь, так что они казались мутными, как вода из лужи. В этой воде мама безуспешно пыталась поймать ускользающее от неё понимание, ведь она была уверена, что отец не пил, не влезал в долги, не изменял ей, не имел проблем с начальством, не завидовал, никого не ненавидел… или как там ещё люди разрушают себя… Так почему лопнула свистулька? Почему вдруг посыпались жалобы от клиентов? И может быть, говорила мама, стоит продать квартиру в Приграничье и перестать жить на две жизни?
Ведь у них всё так хорошо и спокойно, и разве много им нужно для счастья…
– Счастье, – провозгласил Дрозд во сне. – Вот именно, мам. У папы для него всё было готово. А оно не пришло.
Ему снилась раскрытая пасть камина, в которой, обхватив колени, сидел его отец и виновато улыбался. Всё трещало и шаталось, в дымоходе, судя по звукам, расправлял плечи какой-то ящер, на спину отца струилась кирпичная крошка. Маленький Дрозд плакал и просил: «Папа, пойдём домой!» – но каким-то образом тоже очутился внутри этого раскалённого безумия; тёплая рука обняла его, из ниоткуда появились незнакомые очкарики, и один стал грозить пальцем, а другой повторял: «Вы играете с огнём, друг мой. Вы понимаете, что нельзя подвергать опасности клиентов? А если взрыв? Пожар? Немедленно приводите душу в порядок!» – и пытался вытащить отца наружу, не обращая внимания на то, что отец в конце концов тоже разрыдался…
Потом всё исчезло, и Дрозду начала сниться чудовищная ерунда. Какая-то вакханалия на площади, в центре которой стояли абстрактные скульптуры из странного желеподобного материала, и ночь, и огни, и молодые мужчины и женщины, пляшущие в воздухе вперемешку с жуткими уродами, достойными места на полотнах Босха. И смех, и звяканье бутылок, и на одном конце площади кровавая драка, а на другом современный сатир гоняет современную менаду, весьма довольную таким оборотом дел, – хотя у этого сатира и нет никакого сходства с козлом, по крайней мере, внешнего. И всё ради того, чтобы с утробным бульканьем взрывались статуи, и можно было радостно верещать, восторгаться своим талантом к разрушению, ваять новые шедевры и начинать всё сначала…
Проснувшись, Дрозд обнаружил себя лицом на столе в мастерской. Бесформенное нечто из дерева и глины высилось над ним, даже не накрытое для сохранности полиэтиленовой плёнкой: он не ожидал, что уснёт.
– Не спать сидя.
Вечное наставление тёти Нины. Тётя Нина была профессионалом и знала толк в возводельных самоограничениях. Соблюдать режим дня, не шляться по пьяным гулянкам, не тащить в постель кого попало, не смеяться слишком громко, теряя облик человеческий – вот как те гримасники из сна – не давать волю гневу, не упиваться горем.