— Ты видишь, в каком мы положении! Раненых нам придется временно оставить здесь.
— Вижу, я и сам едва жив! Ей-богу, не знаю, что с ними будет!
— Самое трудное — найти человека, который сумел бы охранять их и обеспечивать провиантом. Тут нужен смелый и верный человек… — начал Павле издалека, осторожно подходя к делу. — Представь себе, что сделали бы с ними враги! Они замучили бы насмерть наших лучших товарищей! Скажу тебе откровенно, я считаю спасение раненых нашей самой главной задачей. Ради отряда, ради народа они не должны погибнуть!
— Не бойся, товарищ Павле, не бойся! Среди нас найдутся такие люди, — прервал его Евта, поняв, куда метит комиссар. Широкая довольная улыбка появилась на его худощавом лице в старческих прожилках и пятнах.
Павле захотелось обнять его, но, желая, чтобы беседа была как можно более серьезной и произвела должное впечатление, он торжественно произнес:
— Товарищ, Евта! Штаб решил поручить это задание тебе. Тебе мы вполне доверяем.
— Выполню, Павле! Ей-богу! Выполню! Буду беречь их как зеницу ока. Волосу с их головы упасть не дам. Нет, ты еще не знаешь меня! Евта — старый гайдук!
Павле рассмеялся. Смеялся и Евта, обнажив под усами несколько желтых, острых и кривых зубов.
— Все в порядке, товарищ Евта! Смотри будь осторожен. Выходи только ночью и никому не говори куда. В селах ищи продовольствие у наших людей, но не открывай, для кого. Через некоторое время мы оставим Ястребац. Помни, об этом нельзя говорить.
Они вошли в пещеру к раненым.
— Товарищи, среди вас есть командиры взводов и отделений. Но в военном и политическом отношении всю ответственность за вас несет товарищ Евта. Сейчас вы все только раненые и обязаны его слушать. Соблюдайте конспирацию и не беспокойтесь — долго вы здесь не останетесь!
— Ни о чем не беспокойся, товарищ Павле, — сказал Евта, втихомолку посмеиваясь в усы. — Мы легко сговоримся. Кто умней, тот и старше, — говорил он, пытаясь скрыть свою радость.
Павле попрощался со всеми и вышел вместе с Евтой.
— Послушай, черт побери, совсем забыл сказать: когда приходишь в село, не пей, прошу тебя. Ты знаешь, что это значит. Потерпи, покуда кончится эта суматоха, а тогда…
— Что ты, Павле, как ты можешь думать так обо мне!.. Я ведь не совсем безмозглый, — обиженно прервал его Евта.
— Знаю, знаю! Но все-таки напоминаю тебе еще раз — будь осторожен. Сам знаешь, какое дело!..
— Я-то, дурак, рассчитывал, что ты меня в партию примешь, а ты меня пьяницей считаешь, — тихо говорил Евта, моргая хитрыми маленькими глазками.
Павле добродушно усмехнулся.
— Все может быть! Постарайся! А когда мы создадим свободную территорию, мы поставим тебя во главе среза [24].
— Ладно, ладно, смейся над стариком. Я тебе в деды гожусь… — говорил Евта, прикидываясь обиженным. И, грозно тряхнув головой, улыбнулся.
— Знаю я вас, моравчан, старых жуликов! Вы кого угодно вокруг пальца обведете.
— Вот увидишь, что я не шучу, — говорил Павле, которому и самому было приятно порадовать старика.
— Как старый партизан, ты будешь председателем срезского комитета. Серьезно! Нам такие люди нужны!
Евта хихикал, как от щекотки. Посмеивался и Павле.
— Ну, теперь прощай! Сегодня вечером пойдешь в село за провизией. Делай так, как мы договорились.
— Понимаю, все понимаю, товарищ Павле… А с тобой мы уже не увидимся?
— Да, некоторое время.
— Тогда поцелуемся и — счастливого пути…
Они обнялись.
— Я все запомнил, не беспокойся, — сказал Евта, стараясь скрыть волнение, и, повернувшись, мелкими старческими шагами направился в пещеру.