Искры посыпались от скрежещущих скрестившихся мечей, когда новгородский дружинник и свейский воевода схлестнулись друг с другом в смертельной схватке.
— Ушел, собака! — причитал Гаврило, нанося удар за ударом и отбиваясь от ответных ударов, все еще переживая бегство Биргера.
— Ап-бо! Ап-бо! Ап-бо! — громко пыхтел, сражаясь, могучий и храбрый свей. Он уже один оставался на берегу в живых из всех своих воинов, ему ничего не стоило сложить оружие и сдаться в почетный плен, но видно было, что он готов биться до последнего. Ни кто не вмешивался, предоставляя возможность Гавриле и свею биться один на один.
— Ушел, собака! Ушел, собака! — продолжал восклицать русич при каждом ударе своего меча. Стойкий и умелый ему достался поединщик, хорошо бы с таким не до смерти побиться, а только до первой сильной крови, а потом сесть и хорошенько напиться в обнимку, наораться лихих песен… Но тут была война, а не игрище. — Ушел, собака! — в очередной раз выкрикнул Олексич и вдруг, сам того не ожидая, в головокружительном броске перерубил противнику горло под самым кадыком.
Тот в пылу боя замахнулся еще раз, хотел было нанести удар, но вместо этого обмер, хватанул ртом последний глоток воздуха и мешком свалился с коня на берег, руда обиженной струей выхлестнулась из его смертельной раны.
— А ты не ушел, собака! — вымолвил Гаврило, хотя этого воина ему никак не хотелось именовать обидным прозвищем, но и рыдать над ним он не намеревался. — Это тебе за Ратмира!
Глава девятнадцатая
ГОРЕ БИРГЕРА
Биргер истекал кровью, болью, горем, тоскою, отчаяньем… Весь мир его рухнул, и с каждым новым выплеском крови из ужасной раны на лице королевский зять чувствовал, что это сама душа его мало-помалу источается из тела.
Еще несколько дней назад он не смел ни в малой степени подвергнуть сомнению грядущую победу над всей северной Гардарикой. Еще вчера он беспечно пировал со своим огромным и, казалось, непобедимым войском. Еще сегодня утром он проснулся раньше всех и одним из первых услышал в отдалении чей-то нечеловеческий по силе свист, и что-то подсказало ему о беде, но он не мог в нее поверить. Еще совсем недавно всё казалось не только поправимым, но и вовсе не таким уж опасным, когда он выехал навстречу русам, чтобы сразиться с летящим на него плохо бронированным русским рыцарем; тот и копье держал как-то не совсем умело, легко можно было его убить…
— Это случайность! Это надо заново… — бредил Биргер, будто и впрямь можно было что-то переиграть заново. Но и поверить во все случившееся отказывался разум. Как он мог промахнуться! Как он, один из лучших копейщиков Швеции, мог позволить этому дикарю нанести ему столь обидный и точный удар! Всё рухнуло в тот миг — прошлое, настоящее, будущее, прежние битвы и подвиги, вхождение в королевскую семью, предгаданное звание ярла и весь этот нынешний великий поход, который можно было бы приравнять к перегринациям Готфрида Бульонского, Боэмунда и Танкреда, Рихарда Львиное Сердце, но вместо этого он, Биргер, подобно Фридриху Барбароссе, унесен какой-то дурацкой рекой судьбы, и эта Нева становится его Селефой[89]!
Он удивлялся, почему до сих пор не умер. Спина и затылок, ушибленные при падении с лошади, нестерпимо болели, кровь продолжала течь из раны так, что казалось, она течет из всего его лица. И жгло, невыносимо жгло, будто весь ад поселился у него в рваной дыре под правым глазом.
Еще, когда его только подняли с земли и вновь усадили в седло, он ждал, что все встанет на свои места, что его неуспех окажется единственным неуспехом сражения, что доблестные шведские полки отразят внезапный натиск коварных дикарей, и не позднее полудня воссияет великая победа. И даже хорошо, что он с такой страшной раной окажется победителем, его будут еще больше любить и почитать.
Но чем больше крови вытекало из полученной раны, тем, казалось, больше и больше обескровливается все его воинство, теряя лучших своих рыцарей. Пал толстяк Маттиас Фальк, пали братья Окербломы, пали Сундберг, Биттерстрём, Мёртлинк, и гибель некоторых из них он сам видел оставшимся левым глазом, прижимая к правой кровоточащей половине лица большое полотенце, отданное ему епископом Томасом, по словам которого оно несколько лет назад было привезено из Иерусалима, где некоторое время пролежало на Гробе Господнем.
89
В самом начале Третьего крестового похода один из его главных участников Фридрих Барбаросса погиб самым нелепым образом — утонул в тяжелом доспехе, свалившись с коня в неглубокую речку Селефу.