Молодой, молоденький соколик
От земли вверх возносился.
Ой, лёли-лёли-лёли!
От земли вверх возносился.
Он от земли возносился,
В емях нес свою емину[57].
Ой, лёли-лёли-лёли!
Молодую голубину.
Молодешеньку голубку,
Белоснежну Александру.
Ой, лёли-лёли-лёли!
Александру Брячиславну.
Я пел и старался, чтоб моя Апракса слышала, какой у меня красивый голос и как я умею владеть им, подныривая под основной строй голосов, а затем воспаряя над ними. Ратмирка, шедший рядом, злил меня — он, как всегда, пел несравненно лучше.
Великий князь первым вскочил на своего белого угра[58] и поскакал, чтобы встретить свадебный поезд на подъезде своего дома, где ждал нас пышный пир. Продолжая петь долгую завенчальную, мы тоже тронулись не спеша. Я ехал рядом с повозкой молодых, в ней, кроме Александра и Александры, сидели дружка Борис, сват Глеб и две подневестницы — Мелания и Евпраксия, которая взялась оживленно беседовать с Глебом Всеволодовичем, а я уже ревновал ее и сердился.
Глава двенадцатая
ЯСНОГЛАЗИК
Сердце великого князя Ярослава скакало в лад легким копытам его белого Ветерка. Он мчался к дому, в котором они прожили тут, в Торопце, всю Страстную седмицу и всю Светлую, и где теперь все было готово для веселого пира.
До чего ж быстро промелькнули его годы! Вот уж ему и за сорок, вот уж сын обвенчался только что, сынок Сашенька, его ясноглазик. Еще ладони помнят округлость его лысенькой головки, когда он только-только родился, румяный здоровыш, весельчак и забавник. Еще звенит в ушах его звонкий детский голосок и трепещут крылышками его первые милые словечки. Вот ему подарили задорный тимпан — хорошей выделки бубен с громкими звонцами:
— Матушка! Я мечтал о таком бубене, еще когда сидел у тебя в животе!
— Без сомнения, — смеялась в ответ Феодосия. — То-то ты в чреве у меня так брыкался — о тимпане мечтал!
Вспомнилось, как впервые назвал его ласково ясноглазиком, лет пять Сашеньке было:
— Ты мой сын любимый, ясноглазик мой.
— Отченька! Я всю свою жизнь ждал, когда же кто-нибудь назовет меня ясноглазиком!
А Феодосия восхищалась его ушами. Вроде бы уши как уши, а она считала их самыми красивыми в мире:
— Ты мой милоухий!
У первенца Феди точно такие же уши, а она почему-то выделяла именно Сашины… Хотя Федю любила ничуть не меньше.
Нет, меньше. Странно как-то, но Саша еще с младенчества отличался от других детей. И был всеобщим любимчиком. Ярослав сильно опасался, как бы это не испортило сынка, но чудо — его ничто не могло испортить, что бы ни случалось, он оставался все таким же чудесным мальчиком.
Потом, когда Федя внезапно и непостижимо умер, не дожив несколько дней до своей женитьбы, Феодосия корила себя за то, что была всю жизнь любезнее с Александром, нежели со своим первенцем, и поклялась никуда не отлучаться из Новгорода, не покидать Федечкину могилку.
Страшно было и теперь, в Торопце — как бы это не злая судьба. Божье наказание, уготованное всем сыновьям Ярослава, — умирать накануне свадьбы. Второй такой смерти ни Феодосия, ни Ярослав не пережили бы. Последние дни великий князь был сам не свой, по ночам вскакивал, потому что слышались ему тревожные шаги — несут ему страшную весть о том, что Сашенька… Нет! Нет! — взрывался он в своей постели и потом долго не мог уснуть. И лишь в последнюю ночь перед свадьбой, после того как свершилось обручение, могучий сон одолел Ярослава, и князь благополучно проспал от вечера до утра. И вот теперь свершилось — женился Сашенька, не сбылось предчувствие! Какое счастье!
Ярослав подскакал к крыльцу и легко слетел с седла, расстегивая жуковину и сбрасывая с плеч корзно, — жарко! С исподу взопрел. Ему подали блюдо с зерном и хмелем, он взял, подержал его и возвратил — куды! еще поезд-то во-о-о-н где. Борзенько Ветерок доскакал. Хорошо было стоять на крыльце и ждать свадебный поезд. И он испытывал величайшее наслаждение, вдыхая весенний сладостный воздух.
Чего еще было желать? Сыны растут, старший только что обвенчался, год-другой и внуков даст, жена в Новгороде снова в ожидании, глядишь, еще один сынок будет. А между этим, который еще в чреве, и Александром — другие пятеро. Андрея на будущий год тоже женить пора. Константину шестнадцать лет, умный молодец, рассудительный. Афанасий и Данила подрастают. Вот только Михаил огорчает — трусоват маленько, перед курицей и то трепещет. Братья дразнят его — Мишка-Зайчишка. Куда сие годится! А и его жалко, он добрый, как Александр, а вот храбрости не хватает. Каб возможно было куда-нибудь послать купцов, чтоб привезли такую воду, от которой люди смелыми становятся, никакую цену заплатить не жалко.