— Да нет же! — воскликнула Брячиславна от всего сердца.
— Ну нет, так и нет, — вдруг стряхнула с себя внезапно нахлынувшее раскаяние Феодосья Игоревна. — А давай-ка, я тебя обучу зырянские[80] ушки делать. Леско твой их смерть как любит. К его возвращенью своими рукам налепишь да наваришь ему, у-у-у!
— Ты, матушка, совсем оновгородилась, как я погляжу, — засмеялась Саночка. — «Своими рукам»!
— А что же, с волком жить — по-волчьи и выть! — тоже рассмеялась Феодосья. — И ушки меня тут научили колобачить. Мы когда в первый год в Новгород приехали жить, нам тут приладили для стряпни зырянку-приспешницу, Варвару. Она мне те ушки и показала. Царствие небесное рабе Божьей Варваре!.. По-зырянски ушки именуются пеленяньки. Наварим с тобой этих нянек и сами первые их наизведаем.
— Да я не стану, — замялась Брячиславна.
— Отчего же?
— Да я присягнула не вкушать никакой пищи, покуда Леско не возвратится.
— Кому ж ты присягнула? Какой такой неразумный поп мог столь глупую присягу принять?
— Да я не попу… Я самой себе слово дала.
— Ну, коли самой себе, так я своей волей и свекровной властью с тебя сей обет снимаю. Нечего-нечего, тебе дитя кормить надо, а кмети наши до самого успенского заговенья могут не возвратиться, и что тогда? Ох и рассердила же ты меня! Захотела, чтоб Васе, как некогда моему Феде, кормилицу присаживать? Похвостать бы тебя хорошенько плеточкой за такие дури!
— Прости, матушка…
— Прости… Ладно уж, прощаю на первый раз. Бери Василька да посадим его рядом с нами. Детишки очень любят смотреть, как тесто делается, они ведь и сами будто из теста слеплены.
Невестка и свекровь нарядились в обыденные простые летники со схваченными выше запястий рукавами и отправились в приспешную горницу. Две стряпухи взялись им помогать. Васю, как и сказала Феодосья, посадили рядом, и он стал взирать с превеликим любопытством на происходящее.
— Ушки, — говорила свекровь, — бывают самые разные. Все зависит от того, какое кто любит тесто, какую кладут начинку, в чем варят. Тесто обязательно должно быть не жилое, не сканое, не соложеное, а самое простое, быстрого замеса и хорошо раскатанное. Чинят ушкам внутренность точно так же, как и пирогам, — из чего только душе угодно. Алексаня любит больше всего мясные — из свиного и говяжьего мяса с добавлением баранины, еленины и медвежатины. Вот мы теперь наших стряпух и отправим за такими слагаемыми. Андрюша мой любит с сыром, называя их «сырянскими ушками», а Данила и вовсе с капустою предпочитает. Кстати, о Даниле, но о другом… — особым голосом заговорила Феодосья, когда обе приспешницы отправились за указанными видами мяса. — Давно хотела спросить тебя, Саночка, да всё стеснялась. Развей мои свекровичьи думы, сделай Божескую милость!
— О чем ты, Феодосья Игоревна? Неужто о князе Данииле Романовиче?
— О нем. Скажи мне, накануне вашей свадьбы в Торопце виделся он с тобою?
— Виделся.
— И что же? Правду ли бачут, будто он хотел силою увезти тебя с собою, татьским способом выкрасть?
— Лгут, матушка. Не хотел. Он только спросил меня, а я отказалась.
— Да как же он посмел о чем-то спрашивать тебя, похабник! Сосватанную и уже обрученную! И что же он спрашивал?
— Он не сам даже, а прислал своего слугу Маркольта, и тот мне говорит: «Не гневайся, княжна, а князь Даниил Романович делает тебе предложение уехать с ним сей же час и стать его женою. Согласна ль ты?»
— И ты не разгневалась?
— Да как ты можешь обо мне такое подумать, Феодосья Игоревна! Не просто разгневалась, а всё сердце против них подняла и так сказала Маркольту: «Ступай теперь же к своему господину и передай ему, что ежели он немедля не покинет Торопецкий град, то я заутра же скажу жениху, какое он мне нанес оскорбление!» И в ту же ночь князь Данила из Торопца бежал. Вот и весь сказ, как на духу! Господь свидетель, что я ни словом не покривила против правды.
— Ясочка ты моя! — воскликнула свекровь, радуясь такому ответу невестки. — Перепелиные твои косточки! Дай я обниму тебя, Саночка!
Но долго не суждено было им обниматься, потому что в тот же миг, как Феодосья Игоревна заключила в свои объятья Александру Брячисловну, вбежали с мясом обе приспешницы и, перебивая одна другую, возвестили: