Поступок Богоушека был настолько безобразен, что отчим, позабыв о его привилегиях наследника мужицкого престола, избил мальчонку с такой основательностью, что еще немного и отправил бы его на тот свет.
Мечтой отчима был новый дом. Прочное теплое строение из обожженного кирпича под красной черепичной крышей. Символ незыблемости семейного очага и наглядное доказательство его фантастического усердия, бережливости и набожности. Мечта эта, естественно, никогда не осуществилась. Нет, не совсем так: ее осуществил Богумил, но много, много позже.
А пока отчим с сизифовым долготерпением латал нашу старую халупу из необожженного кирпича, стены которой сочились сыростью и каждую зиму покрывались инеем в палец толщиной: на дровах приходилось экономить.
Но больше всего хлопот доставляла отчиму толевая крыша с прогнувшейся вязкой. Любой дождь затапливал комнату. По углам стояли бадейки, посреди — лохань. В конце осени отчим лазил по крыше, подклеивал толь толем же, но, как только начинались дожди и оттепель, нас все равно заливало.
Когда разразилась война и продовольствие поднялось в цене, отчим стал еще придирчивее заглядывать в мамины горшки. Излишки он продавал голодным, бедствующим горожанам, пока наконец его накопления не достигли головокружительной суммы в две тысячи крон.
Он спрятал это богатство в нашей семейной библии, в «Священном писании в картинках», и был счастлив. Вот накопит денег и поставит если не новый дом, то хотя бы заново покроет крышу. Более разумные соседи отговаривали его, увещевали не бросать денег на ветер. Новая крыша на мокрые стены из кирпича-сырца! Но отчим стоял на своем.
Богумил, уже завязнув коготком во время своего экскурса в запретную для нас область биологии, за что я так дорого поплатился своей шкурой, часто возвращался к ящику с книгами, алкая дальнейших познаний. Его разрывала внутренняя борьба между набожностью и мальчишеским любопытством, и чем дальше, тем больше брало верх светское любопытство. Во дворе он отыскивал спаривающихся кур и наблюдал за ними с большим интересом, чтобы получше разобраться в таинственных намеках д-ра Карела Пура из «Домашнего медицинского справочника».
И вот наконец в своей жажде познания он наткнулся на сбережения отчима, спрятанные в «Священном писании».
Богоушек, мгновенно вспомнив о собственной исключительности, с благодарностью отбарабанил несколько молитв и пришел к выводу, что этот клад является проявлением к нему особой божьей милости. Он был в те времена министрантом[12] у священника Шикулы и даже проявлял желание стать преемником своего духовного отца в его сане слуги божьего.
Отчим, который исполнял тогда обязанности служки, заливаясь краской от смущения, что посмел замахнуться на такое, поделился со священником помыслами сына. Священник смутился, окинул взглядом церковный неф и промямлил, что, дескать, изучение богословия стоит больших денег, поглядев на отчима так, словно видит его впервые. Отчим тут же позабыл о мечтах сына.
Богоушеку и в голову не пришло отдать часть своей находки родителям и брату. Он полагал клад своей неделимой собственностью и обошелся с ним в духе своей натуры, истратив деньги на приумножение славы божьей.
Вместо школы он отправился в город, в бывшую еврейскую мануфактурную лавку, и приобрел там у нового хозяина — «аризатора» значительное количество парчи. Это был залежавшийся товар, не имеющий сбыта даже во время войны, и новый владелец тщетно пытался его кому-нибудь сбагрить. Он с исключительной любезностью обхаживал Богоушека и низко ему кланялся.
Богоушек отыскал в лесу метровое бревно и обтянул его парчой. Оно стало служить ему вместо алтаря. Оставшуюся ткань разрезал на куски, завернулся сам наподобие священника и велел завернуться нескольким мальчишкам, будто они церковные министранты.
И было великолепное богослужение, и пташки небесные пели, славя Господа!
Потом Богоушек с ребятами снова отправился в город, накупил самокатов, мячей, игрушечных автомобильчиков, складных ножей и других прекрасных вещиц. Он раздавал их и чувствовал себя беспредельно счастливым. Остаток денег закопал в лесу, в картонке от ботинок.
А несчастный отчим тем временем попеременно то вешался, то резался. Первым подозреваемым стал, естественно, я. Мне было учинено несколько допросов с пристрастием. Я становился поочередно всеми известными мне индейскими вождями, претерпевающими пытки у мученического столба, но ни в чем не сознался, потому что сознаваться мне было не в чем.