Термометр, однако, показывал нормальную температуру, но мне приходилось удерживать Малышку силой. Она, не переставая, вертелась и крутилась и все несла, все несла чепуху, убеждая нас, будто в стеклянной двери дыра и через нее пролез черт. Она скороговоркой перечислила всех обитателей зоопарка, которые перебрались из Тройи[35] к ее кроватке. Зрачки расширены, как у актрисы от атропина. Руки дрожат. Малышка все пыталась показать, куда пробежал тот или другой дикий зверь, она рвалась из кроватки, спасаясь от нападения змеи, и в ужасе сбрасывала с животика несуществующих пауков, которых никогда прежде не боялась.
Потом она позабыла страх, и ее начали привлекать блестящие предметы. Заинтересовало обручальное кольцо матери. Она хотела схватить его, но промахнулась. Девочка видела все сдвоенным, как видят пьяные.
Это были не простуда, не жар, это было что-то многим худшее. Менингит.
Менингит! Такой диагноз поставил я сам, но не отважился поделиться с женой. Я помчался в «Скорую».
Врач оказался седовласым человеком лет шестидесяти. Он вызывал доверие, но лишь до того момента, пока не сказал, что не обнаружил у Малышки ничего подозрительного. Держался он с исключительным спокойствием. Посоветовал не волновать ребенка излишними страхами. Температура, дескать, у нее незначительная.
Он был прав. Если учесть ее поведение, то температура у девочки была, как у мороженого тунца.
Седины в наших волосах прибавлялось на глазах. Доктор оставил нас, сунув несколько таблеток ацилпирина. Моих опасений он вообще не слушал. Может быть, устал после ночного дежурства или был чем-то огорчен. Может быть, ошибка была в том, что о серьезности состояния ребенка говорил с ним я. Моя жена в пиковых ситуациях, которые невозможно разрешить собственными силами, ведет себя значительно спокойнее. Доктор мог счесть меня запоздалым отцом, который придирчиво гоняет врачей, если его любимчик пукнет на октаву тоньше. Доктор настойчиво рекомендовал мне успокоиться.
Мы были спокойны, как собственные гипсовые маски, но нашей Малышке это не помогло. Ее уже было невозможно удержать в постельке, окруженной зыбкими и явно жуткими видениями. Ее бормотание становилось все неразборчивее.
Я помчался звонить нашим друзьям. Оба они врачи и, если б находились дома, пришли бы среди ночи. Но он был на дежурстве в медпункте в тридцати километрах отсюда, а она с детьми отдыхала в горах.
Когда я вернулся, поведение Малышки радикально изменилось. Неестественная живость сменилась полнейшей апатией. Лицо приобрело цвет спелой сливы, глаза закрыты, а вокруг глаз тени, которые может нанести лишь последний гример… Ее мать надевала пальто.
Нам показалось, что прошло несколько веков, пока молодой врач в больнице окончил осмотр и вышел в коридор. Он деликатно выпроводил мою жену за дверь, видимо, чтоб она не рухнула в обморок. Мне он сказал, что у Малышки останавливается сердце, но он не знает почему. Сейчас ее уже везут в реанимационное отделение детской клиники в Праге. Мы пока не нужны. Доброй ночи.
Настало утро, но и оно не было добрым.
Еще через несколько веков врач пражской клиники строго спросил меня по телефону, где могла наша Малышка взять наркотики. Я в соответствии с истиной ответил, что самый сильный наркотик, который можно достать в нашем доме, — питьевая сода. Врач хотел знать точно, как прошли последние двадцать четыре часа. Это касалось пациентки. Какие лекарства мы ей давали? Мы очень легко вычислили, какое лекарство могла ей дать тетушка.
— Прочтите мне название, — приказал голос в телефонной трубке.
— Со-лю-тан, — прочел я по слогам. Трубка щелкнула раньше, чем я успел продиктовать по буквам.
Всего через каких-нибудь семьдесят часов мы узнали, что Малышка вне опасности. Что она задает кучу вопросов: где она, почему не дома, где мама с папой, почему на ней не ее рубашка с медвежатами, почему у доктора борода и усы, а если уж они у него есть, то почему седая только борода. По просьбе окружающих она исполняет песенку «Прыгал пес через овес» и какой-то шлягер про кондитерскую с сомнительной репутацией. С нами говорил пожилой профессор, которому этот шлягер весьма нравится еще с детства.
На исходе этих трех дней мы с женой, захлебываясь и задыхаясь, с трудом убедили один другого, что ни я, ни она не склонны к истерии. Из чего, само собой, вытекало, что мы останемся вместе, что бы с нами ни случилось. «Что бы ни случилось» могло означать — все, что угодно.
Это было еще одно, надеюсь последнее, испытание достоинств моей жены. При поспешности в переоценке ценностей с нами, как с первичной ячейкой общества, могло случиться всякое. Наш Триас мог взлететь на воздух или сгореть, как это случилось с домом нашего соседа Йозефа Сатрана. Мы могли заболеть неизлечимой болезнью. В нашу дверь мог позвонить совершенно незнакомый мне мужчина или совершенно незнакомая моей жене женщина и заявить, что того или ту он-она любит так, что жить без него-нее не может. Могла вернуться тетушка из Червеного Костельца. Ее исчезновения в то затуманенное страхом время мы не заметили, хотя ни в чем ее не винили. Тетушка сроду лечила кашель липовым чаем, отваром лука или мятными лепешками с медом. О воздействии таких ядов, как кодеин, кофеин, эфедрин или черт его знает что там еще, если их неправильно принимать, она и понятия не имела.