Остановившись, я потерла себе лоб, словно порылась в лексических запасах. Определение «моветон» отсутствовало18, зато присутствовало ощущение, что ляпнулась чушь несусветная. Мозг вздохнул и поправился: «Собирать по листику – это в лом». И я с ним согласилась, решив отыскать сразу большую кучу.
Однако первым отыскался трухлявый пенек. Причем, зараза, так замаскировался, что я дважды пыталась подхватить кучку, прежде чем догадалась разгрести верхний слой и обнаружить неподъемный сюрприз.
Номером два в моих поисках стал муравейник. Разорять его я не стала, хотя и обвинила подлом подлоге.
К запримеченному третьему кандидату на мою постель я решила подкрасться незаметно. Чтоб не вспугнуть удачу. Сначала от дерева к дереву, потом на четвереньках через заросли папоротника… А потом… до меня дошел запах горя, отчаянья на фоне материнской любви.
Я замерла, приподнявшись над зарослями. Теперь, когда шорох листвы под ногами не заглушал тишину леса, до меня донеслись тихие всхлипывания. Смесь жалости и любопытства подтолкнула вперед. Внезапно проснувшаяся осторожность несколько приумерила прыть. Мысль «А оно мне надо?» тут же в очередной раз попыталась сцепиться с «Пройдешь мимо ты, пройдут мимо тебя». Но донесшийся слабый запах чего-то необыкновенно прекрасного, волшебного мгновенно перебил брожение в мозгу. Он магнитом потянул к себе. И я не сопротивлялась. Шла как крыса за дудочкой… Однако в отличие от сказочных грызунов полного отупения все же не случилось, поэтому на полянку, откуда доносились звуки-чувства, я выскакивать не стала, предпочтя для начала понаблюдать со стороны.
Шуршаще-хрустящая под ногами листва попыталась выдать меня с головой, но мне пришла в голову замечательная мысль останавливаться после каждого шага и двигаться дальше только после того как досчитаю до пятидесяти. На третьем шаге счет сократился до двадцати, на пятом – до пяти, но медленно. А дальше лес кончался. Точнее, оставалась пара молоденьких деревьев, за которыми угадывалась сидящая фигурка. Присев на корточки, я осторожно пригнула мешающую веточку, но она внезапно треснула. Очень тихо, но человек, сидящий на поляне, вздрогнул и обернулся.
Обернулась. Молоденькая девушка, почти девочка, боязливо вглядывалась в окружавший ее лес. И она была не одна. Она кормила грудью ребенка…
Я замерла… нет, окаменела… не то… Растворилась! Просто растворилась в нахлынувших на меня эмоциях. Я чувствовала маму, малыша и чувствовала их связь. За прошедшие годы своей чуйности мне приходилось ощущать эмоции маленьких детей и их родителей. Да с той же Ривкой и ее дочкой мы встречались регулярно, когда они приезжали к Валеркиным родителям. С другой стороны, я ни разу не видела, как она дочку кормит… Боялась обзавидоваться. Все же, как бы хорошо не относился к человеку, тебя все равно корежит, когда он исполняет твою мечту. Вот и не видела, точней не нюхала, ни разу такого эмоционального контакта. Именно контакта, а не единения, поскольку эмоции от мамы хм… с молоком переходя к младенцу трансформировались… Наверно это можно было бы назвать эмоциональным насыщением, если б запах не подсказал, что они возвращаются к маме, умножая то, что она отдает. Какой-то волшебный круговорот. А может резонанс. Но определенно волшебный…
И разрушенный в один миг грубым мужским криком. Я вздрогнула, только сейчас заметив нового персонажа на поляне. Девушка зарыдала, вместе с ней заплакал отнятый от груди младенец. Мужик же, не торопясь, подошел вплотную, сказал что-то и, нагнувшись, влепил девушке пощёчину. Плача стало больше, но мужской гогот был громче. Он что-то забасил непонятное, но явно грубое, и я с некоторым удивлением поняла, что язык совершенно не знаком.
Мысли, оторвавшись от происходящего, в очередной раз попытались безуспешно построить мостик в прошлое. Логика, слегка тормознув, все же подсказала, что на просторах родины очень много разных народов и народностей и у каждого свой язык. Так что не стоит торопиться, рассматривая версию заграничного путешествия.
Тем временем резкие ароматы эмоций на поляне вернули меня из великих дум на землю. Малыш, покинув руки мамы, лежал прямо на земле и теперь не плакал, а чуть слышно поскуливал, жалуясь на незаконченный обед. Его возмущения оставались без внимания, поскольку его мама была занята руками «большого дяди». Она не плакала вслух, но…