Одри вспомнила те времена, когда она тайком выбиралась из родительского дома, чтобы с Луисом отправиться в Палермо. Тем, кто ее знал, и в голову не могло прийти, что она, Одри, скрывает в душе столько секретов…
И она медленно стала спускаться, ступая на самый край ступенек, чтобы как можно меньше шуметь. Днем мышиного писка досок пола никто и не слышал. Войдя в студию, Одри остановилась у фортепиано, взяла в руки фотографию Луиса и вгляделась в его лицо. Потом провела пальцем по стеклу. В тишине ночи Одри вспоминала их танцы, мечты, любовь, смех и то, как смерть Айлы все это перечеркнула. Они были счастливы и верили, что счастье будет длиться вечно. Так могло бы случиться, если бы только она была смелее, сильнее, храбрее. Однако она не выдержала испытания и сдалась. Она не заслужила счастья. Прожив более десяти лет с Сесилом, сдержанным, добрым и щедрым, она корила себя за то, что совершила ошибку и вышла за него замуж. Мысль о том, что остаток жизни придется провести с мужчиной, которого она не любит и никогда не любила, наполнила ее сердце ледяным ужасом. Неужели в душе навсегда поселилась зима и ничего нельзя изменить? Она будет жить, чтобы ежесекундно помнить о своем опрометчивом решении. Но ради чего жить, если даже детей у нее отняли? Мысленно преодолев океан, она увидела перед собой свой дом в Херлингеме. Однако без любви он показался ей холодным; по пустынным комнатам гулял ледяной ветер.
Одри вернула фотографию на место, села на стул и опустила пальцы на клавиши. Сначала тихонько, а затем все отчетливей зазвучала для нее знакомая мелодия Луиса, принесенная из тех неземной красоты мест, где они до сих пор встречались и наслаждались моментами необыкновенной нежности.
Вдруг яркий свет ударил ей в лицо. Одри вздрогнула и открыла глаза.
— А, это вы, — сказал Марсель, выключая фонарик. — Прошу прощения. Я подумал, что в дом проникли воры, — продолжал он растерянно. Его акцент был слышен сильнее обычного.
Молодая женщина положила руку на сердце, которое прыгало, как сердечко загнанной в угол мыши.
— Все в порядке, — прошептала она. — Я не могу уснуть.
— Темно, nʼest-ce pas?[18] — сказал он, облокачиваясь на пианино.
Когда глаза привыкли к свету, Одри увидела, что на Марселе длинный халат и тапочки. Она выскочила из комнаты в ночной сорочке, и теперь ей пришлось прикрываться руками.
— Да, — ответила она, потупив взгляд.
— Когда я сюда приехал, ночи были настолько темными, что мне казалось, будто пришел конец света.
— Я вас понимаю, — улыбнулась Одри.
— Когда мне не спится, я рисую.
— В темноте?
— Я зажигаю свечу. Свет свечи даже темноту делает романтичной.
— Что вы рисуете?
Марсель пожал плечами и воздел руки к небу.
— Все, что задевает струны моей души.
— Сисли?
Марсель какое-то время с любопытством смотрел на Одри. Легкая улыбка тронула уголки его рта.
— А для кого вы играете?
— Для себя, — осторожно ответила она.
— Вы играете очень эмоционально, — заявил Марсель.
— Но вы же не слышали, как я играю, — нервно рассмеялась она.
— Я слышал. Сегодня днем мелодия поднялась ко мне на чердак, и я замер. Я узнал ее, но не смог вспомнить, где раньше ее слышал.
Одри застыла в ужасе.
— Уже поздно, и я устала, — сказала она, вставая. — Думаю, пора ложиться спать.
— Вы совершенно правы. Я слишком устал, чтобы рисовать, — ответил он шепотом. — Я провожу вас, чтобы вы не заблудились.
— Спасибо, — сказала она, следуя за лучом фонарика.
— Вы привыкнете к темноте, Одри. Просто перестанете ее замечать. Как бы то ни было, но темнота помогает нам прятать свои секреты.
Одри вошла в свою спальню и закрыла за собой дверь. Неужели Марселю удалось прочитать ее мысли? Она закусила губу. Он слышал, как она играла сегодня днем, и, конечно, узнал мелодию Луиса, потому что, по словам Сисли, тот чуть не свел их с ума. Фортепиано давало возможность выплеснуть свои чувства, а Марсель не был глупцом. И сейчас он пришел, чтобы все для себя выяснить.