Леди Эмили еще раз повторила свое обещание, и влюбленные расстались. Каждый занялся своими приготовлениями. Выходя из гостиной, лорд Сен-Клер заметил, как в дальнем конце коридора мелькнула торопливая тень. Опасаясь, что их подслушали, он бросился следом. Сперва казалось, что он настигает, но вдруг неясная фигура, свернув за угол, исчезла из виду. Огорченный неудачей и встревоженный мыслями о том, с какой целью быстроногий незнакомец шныряет вокруг, молодой человек хотел было вернуться и рассказать леди Эмили обо всем, что видел, но в этот миг у входной двери послышался ворчливый голос маркиза Чарлсуорта. Наш герой счел за лучшее удалиться, пока почтенный старик его не обнаружил, разрушив тем самым весь план побега. А посему лорд Сен-Клер направился в конюшню, где его дожидался мальчик-слуга с лошадью. Вскочив на прекрасного арабского скакуна, лорд Сен-Клер позволил себе один лишь взгляд на западную башню, один лишь вздох о даме своего сердца – и пустил коня в галоп. Стрелою вылетел он со двора и через несколько минут был уже на полдороге к Витрополю.
Оставим на время лорда Сен-Клера и леди Чарлсуорт и посмотрим, что делает полковник Перси, пока против него готовится заговор. Полковник занимал большой и роскошный особняк на площади Дим-Дим – в то время фешенебельном районе города, хотя сейчас это любимое обиталище крючкотворов-законников, унтер-офицеров, авторов, не имеющих покровителей, и прочих прощелыг и шаромыжников. Дом полковника, вкупе с дорогостоящим штатом прислуги, экипажами и прочим, содержался отчасти на счет владельца, отчасти на его выигрыши за бильярдом и карточным столом, отчасти же – на средства ростовщиков, щедро ссужавших полковника деньгами в расчете на его будущее наследство. В доме этом, под вечер того дня, о котором шла речь в предыдущей главе, в великолепной парадной гостиной, обставленной со всем изяществом, какое могут измыслить вкус и богатство, сидел в одиночестве полковник Перси. Блестящий офицер самым штатским образом раскинулся на обтянутой шелком софе. Томный взгляд и бледность лица свидетельствовали о бурно проведенной ночи, меж тем как пустой графин со стаканом на столике поблизости говорили о том, что полковник прибег к вину как к средству развеять апатию – попытка, впрочем, не удалась. Он лежал, прижав ладони к высокому аристократическому лбу, как вдруг распахнулось окно и в комнату вскочил человек в рыжих кудрях и рваных невыразимых[48].
– Скотина! – сказал Перси, вздрогнув, с громким проклятием. – Как вы смеете бесцеремонно врываться ко мне в дом! Как смеете вообще ко мне приближаться после того, как вы со мной обошлись!
Такой прием ничуть не обескуражил неукротимого пришельца, в котором читатели наши, без сомнения, узнали героя ослов и тележки. Он, напротив, шагнул вперед с улыбкой на лице и, схватив полковника за руку своей костистой лапой, ответил:
– Как дела, шалунишка? Боюсь, у вас не все так ладно, как могли бы пожелать ваши лучшие друзья: эта бледность и лихорадочно горячая рука говорят о многом.
– Будьте вы прокляты! Вы самый наглый мерзавец из всех, кто заслужил пеньковый галстук! – отвечал Перси, свободной рукой нанося незваному гостю удар в лицо с такой силой, что другого, несомненно, сбил бы с ног, однако рыжий крепыш только заржал, словно полковая лошадь. – Будьте вы десять тысяч раз прокляты, говорю я вам! Клянусь телом и душой, как вы посмели явиться сюда один и без оружия?
– Что я сделал тебе, о император плутов?
– Что ты мне сделал, животное? Разве не заплатил я тебе взятку в двести гиней, чтобы ты помешал капитану Уилеру участвовать в состязании, заняв его место со своей мерзопакостной ослиной тележкой? Разве не дал я тебе еще пятьдесят гиней аванса, чтобы ты позволил мне выиграть? И разве ты, сто раз поклявшись в верности, не нарушил все свои клятвы и тем самым не лишил меня двадцати тысяч фунтов, потому что именно такую сумму я поставил на свою победу?
– Ну а если и так, – отвечал джентльмен с волосами цвета морковки, – разве вы сами на моем месте не сделали бы то же самое? Ваши двести пятьдесят фунтов уютно лежали у меня в кармане, и вдруг – то ли на беду, то ли на счастье, это уж как вам будет угодно, – против меня заключили свыше сорока пари. Я принял их все и в целях самозащиты вынужден был сделать все возможное для победы! Но послушайте, – продолжал он, – я вовсе не о том пришел говорить. Я явился к вам с целью попросить взаймы несколько сотен фунтов. Все полученное на прошлой неделе, до последнего фартинга, я потратил на выпивку и разные другие вещи.
48
То есть в панталонах. Викторианская стыдливость требовала заменять это слово эвфемизмами – обычай, над которым дети Бронте регулярно потешались в своих произведениях.