Произнеся последнее слово, Платон задумался. «Прелюдия… прелюдия», — повторял он про себя, смакуя неожиданно открытую двойственность этого чарующего слух слова, в которое можно было упаковать всю космогонию Братства: прелюдия — и то, что до Игры, и все, что до играющих — людей.
— Да, расклад говняный, — вставил свою семечку Деримович, — ни рыбку съесть, ни на хер сесть.
— Ну, недососль, просекаешь! — обрадовался Платон, — точней не скажешь. Сет тоже, ясно, на измене — такую кралю силой не сломать. Но у братца нашего Сета, недаром его Тифоном назвали, стропила тож не набекрень лежали. Давай, говорит он Исиде, я папку попрошу, чтоб свой первоисточник одолжил. Ну, типо, кровь одна…
— Не понял, — протяжно сказал Ромка, отрывая руки от стола. — Платон Азарыч, ПаХан, он же без этой, как ее… — Почесав в голове, недососок уставился на Онилина в ожидании помощи, но успел найти слово сам, — плоти. Какой, на хер, хер у Богга.
— Понятно, что у Богга — Слово, — не скрывая раздражения, произнес Онилин, — а хер Пахану Сет по чистому разводу пришил. Ему-то что, ему бы на Исиду влезть, а там что вонзишь, из того и вырастет.
— Ну и как, из чего он хер-то смайстрячил[195]?
— Из себя, конечно. Какая радость ему чужого баловать! — Платон встал и, пройдя по комнате, вернулся к столу, вставая за спину Деримовичу.
— Сет в змея обратиться мог, — сказал он на ухо недососку, посвистывая на шипящих. Роман чуть вздрогнул, но не обернулся. — А старухе полунощной, та по луне работала, он и говорит: «Ты мол, старая, пригаси свет на ночку одну. А пригасишь — выйди на порог да споткнись об меня. Я же змеем обернусь. Ты его подними и крале нашей отнеси. Скажи, упал с небес крылатый хер, огнем сияя. И глас за ним раздался мощный: «Для человеков урожая». Я уж тебя отблагодарю.
Платон убрал руки с плеч ученика и сел напротив него, отмечая в глазах недососка подлинный интерес. Он довольно ухмыльнулся — тактика оказалась верна — Деримович обожал истории о всяческих разводах[196].
— Так вот, берет старуха Сета, а он в натуре шлангом прикинулся, и в таком виде Исиде его предъявляет со словами: «Мол, так и так, свалился с неба, угрожая, верней, для урожая, желая в дар принесть себя через меня, веля доставить, в общем, сей хер невесте вдовой». Та хер берет со страхом, в темноте не различая, что это змей, как скипетр отвердевший. Идет с ним к ложу, а на нем лежит Осирис сшитый. Грудь извлекает белую свою и гладит твердые сосцы, чтоб молоком обрызгать тело. А черный жезл у чресел жениха кладет. И тут Сет понимает, что миг спустя — раскроется обман и труп тогда он сам…
Платон, скрипнув зубами, остановил бег речи, снова попавшейся на наживку рифмического червя, и бросил взгляд на Деримовича. Рома сидел с открытым ртом. И не просто сидел, а даром проливал на стол свой сладостный нектар. Ну и запасы у этой кайф-машины, подумал Онилин, да на нем одном наркотраффик можно делать.
— Исида, как ты понимаешь, тоже вся течет, недаром Влажной позже прослы… — «нет, что-то надо менять в консерватории», подумал Платон, не окончив фразы. — А капля уж набухла и сейчас стечет… Озар проснется… — Онилин говорил с большим усилием, пытаясь паузами расчленить паразита. — Сет встает и… бросается к груди Дающей. Исида не успевает ничего понять. А змей уж грудь ее сосет. Она в блаженстве падает, истомой исходя. И Сет свое берет, хвостом бия, в ущелье влажное сходя… — И тут Платон, не выдержав проэтического зуда, буквально заржал. — Ах-ха-ха-ха!
С Ромки меж тем накапала целая лужица его баснословного нектара, как будто это он сам змеем впивался в грудь Влажной и обменивался с нею любовными соками.
— Пробудил! Пробудил! — вцепившись обеими руками в Ромкино сосало, ликовал мистагог. Чистая мистопедагогическая[197] победа. Сказ развернулся в ученике, да еще как, на всю катушку.
— И что вы хотите сказать? — ощутимо заикаясь, спросил Ромка.
— А что тут говорить. Все понятно без слов. По выделениям, так сказать.
196