У края бассейна покачивается странная лодка, похожая на каноэ, только с обрубленным носом и кормой. И утолщение на месте гребца слишком симметричное. И почему оно целиком закрыто сверху? И где весло, чтобы грести?
«В струг садись», — вспоминает он слова наставника. А зачем ему по воде, когда он может и посуху, размышляет Деримович, оглядывая широкую дорожку, идущую по краю бассейна. Действительно. Он делает несколько шагов. Все спокойно. Тут идти-то сто метров всего.
Он уже миновал ближний правый угол бассейна, когда почувствовал что-то неладное. Шум. Уже знакомый шум оживающего бетона. И первое, что он увидел в наступающем dance macabre, это повернувшийся в его сторону указательный палец, который до того указывал на что-то в воде. Он не помнил, что изображала скрытая в деревьях скульптурная пара, из которой тянулась указующая рука, но палец уставился в него явно не с добром. А с другого постамента, что находился ближе к нему, поднялась голова раненого бойца и посмотрела на него полными ненависти глазами. Потом раздался звук клацающего затвора. Он в нерешительности остановился. Если начнут палить, до укрытия ему не добежать. И кто может точно сказать, где оно здесь, укрытие?
Прислушиваясь к звукам на каждом шаге, он вернулся к так называемому стругу. Странный он, струг. Бывшим грободелом, верно, струганный. И по виду — обыкновенный гроб. Не дешевый, конечно, внушительный, но не струг.
Стоило ему мысленно произнести слово «гроб», как ожидавшее его плавсредство, громко щелкнув замком, раскрылось, бесстыдно обнажая перед ним свое красное бархатное чрево.
Деримович инстинктивно отшатнулся. Его почему-то обуял сильнейший и совершенно безотчетный страх. Он сделал шаг назад, потом еще один. Сколько он ни твердил себе «позор» и «назад ни шагу», ноги не слушались его. Они несли его обратно к лестнице.
Еще мгновение — и для многообещающего кандидата в сосунки, обладателя двенадцатого дана по шкале Сосальского[240], без пяти минут Амор Хана, — вхождение в Храам Дающей могло закончиться в «казане Мамая». И не успевший вылупиться из ооцит-недососка олигарх стал бы не обаятельным братом Амором, а слюнявым олигофреном Ромкой Нахом.
Да, неофит, прошедший стену проклятий, не дрогнувший перед вляпавшимся Озаром, испугался лодки с красным нутром.
Но мир не без добрых людей. Даже если они каменные.
Деримович уже развернулся спиной к воде, чтобы окончательно дать деру, как перед ним, ломая плиты, приземлилась связка из четырех огромных гранат.
«В гроб загоняете? Черта с два!» — огрызнулся Ромка, решив укрыться от осколков в воде.
Но стоило ему вновь оказаться лицом к лицу с зеркалом вод, как новый выбор между уничтожающим и смертоносным предстал перед ним.
Может показаться странным, но первое, что увидел Ромка, повернувшись к пруду, это пустую поднятую руку в отражении Зовущей. В ней не было ни опущенного в воду меча, ни сползающего змея. Сжимающий воздух кулак на фоне грозной позы Воительницы выглядел по меньшей мере нелепо, если не жалко. А вот то, что появилось перед ним в следующий миг, смотрелось куда ужаснее.
Прямо за стругом-гробом из воды стал подниматься… покрытый ромбовидным узором, толстенный, не меньше метра в поперечнике, столб. Но то был не столб. Если бы перед Деримовичем возникла просто колоссальная колонна, он бы, не думая, прыгнул в воду. Но сейчас он не прыгнул, потому что… колонна была живой. Выглянув из воды, колонна зашипела и раскрыла капюшон, обдавший Ромку целым потоком воды. Да, это была та самая кобра, что украшала плечи Зовущей. И у нее во лбу, испуская какой-то когерентный, как у лазера, свет, горел большой красный камень.
Свет был настолько яркий, что Ромка на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза вновь, то увидел сверкающий темным металлом раздвоенный язык, вылетевший из раскрытой пасти. «Конец, наверное, будет быстрым», — успел подумать Деримович, отмечая про себя странное выражение глаз у безжалостной убийцы.
Против ожидания, они смотрели на него так, как вглядывается в своего сосунка кормящая мать, — с воинственной заботой, материнской лаской и жертвенной добротой. Просвистев над ним крылатой ракетой, язык стремительно изогнулся и вилкой раздвоенного конца поднял его в воздух, чтобы через мгновение поставить перед раскрытым гробом.
Сделанное ему предложение было понятно без лишних слов.
240